Я молчал. В голове что-то медленно сдвинулось — будто заело шестерню, а потом она со скрипом провернулась на один зуб.

— Звучит как тост, — сказал я наконец. — Красиво и непонятно.

— Тосты на то и нужны. — Сюй невозмутимо собрал листы. — На сегодня закончим. От вас сейчас всё равно толку, как от потухшей свечи. Подумайте над рекой, Александр Васильевич. А этикет никуда не денется.

— Подумаю, — пообещал я. И, как ни странно, не покривил душой.

Спать я, разумеется, опять не лёг.

Я сидел в кабинете при свете одной лампы, передо мной на контрольной платине лежал чёрный бриллиант, а в голове звучал голос Сюя: «Не ломайте природу вещи. Поверните её результат в свою сторону».

Всю неделю — да что там неделю, с самого первого дня — я делал одно и то же. Лил силу в камень и ждал, когда он наполнится и вспыхнет. Строил плотину. И каждый раз меня смывало.

Я смотрел на чёрную точку в центре пластины и попробовал думать не о том, как её победить, а о том, что она такое на самом деле.

Чёрная дыра.

Я ведь сам её так назвал. Сам выбрал имя — «Сингулярность». И всё это время воспринимал его как насмешку: мол, хотел сделать красивую метафору, а получил настоящую дыру. Но что, если имя было не насмешкой, а подсказкой?

Чёрная дыра не может светить. Светит другое. Светит то, что в неё падает: газ, пыль, обломки звёзд — всё, что закручивается вокруг и срывается внутрь по спирали, раскаляясь от чудовищной тяги. Сияет не сама бездна. Сияет дорога в неё.

Я медленно выпрямился.

Всё это время я пытался заставить камень быть источником. А он был не источником. Он был стоком. Воронкой. Насосом.

И если так — то не нужно ничего в него вливать и ждать отдачи. Нужно дать ему то, что он умеет: тянуть. Пусть тянет силу из окружающих камней — из прозрачных алмазов, из «хвостов галактики», из всего поля. Он будет тянуть её к себе по спирали — и вот эта-то спираль и засияет. Не центр. Дорога к центру. Сам процесс поглощения и станет светом.

Я схватил альбом.

Карандаш заскрипел сам собой. Я разворачивал прежнюю схему наизнанку. Раньше вязь гнала силу внутрь, к камню. Теперь я разворачивал стрелки — пусть камень сам вытягивает заряд из алмазных «галактик». Прозрачные нити вспыхнут не от того, что по ним льют, а от того, что по ним высасывают, — энергия понесётся по спирали к центру, и каждая нить будет гореть тем ярче, чем ближе к жерлу.

Оставался один вопрос. Самый неприятный. Камень выпьет поле — и что дальше? Высосет всё досуха, как высасывал каждый раз, и погаснет вместе с ним?

И тут шестерёнки в моей голове провернулись окончательно.

Петля.

Замкнутая петля. Обратный ход.

Камень тянет силу из поля — но эта сила не пропадает в нём навсегда. Из его собственного резервуара — а резервуар у этого камня бездонный, отец сам сказал — я выведу обратный канал. Тонкий, скрытый в вязи возврат, по которому часть запасённой силы будет уходить назад, в кольцо мелких чёрных, подпитывая поле. Поле снова отдаёт центру. Центр снова гонит часть назад. Круг замкнётся.

Значит, сток-двигатель. Камень, который сам себя будет кормить, потому что не умеет иначе.

Заряди один раз — и он закрутит этот маховик сам, тягой, заложенной в его природу. Будет вечно высасывать поле и вечно его подпитывать, и спираль не погаснет, пока цел контур. А тяга к носителю, та самая ласковая, что лезла ко мне по каналам, — ей просто некуда будет деться. Замкнутый круг не выпускает наружу ничего. Зверю незачем грызть руку хозяина, если перед ним бесконечная миска.

Я писал, зачёркивал, считал. Формула выходила уродливая, ни на что не похожая — артефактор старой школы перекрестился бы и сжёг такой чертёж. Контур, который работает не на наполнении, а на голоде. Который светит не потому, что отдаёт, а потому, что отнимает.

Где-то в середине ночи дверь скрипнула. Марья Ивановна, привлечённая светом из-под двери, заглянула с твёрдым намерением загнать меня в постель — и осеклась. Видок у меня, надо полагать, был не сонный, а наоборот, лихорадочный.

— Ой. — Она оценила обстановку. — Опять не спите.

— Не сплю, Марья Ивановна. Но сегодня — с удовольствием.

— Так я вам хоть чаю заварю. И пирога отрежу… — Она исчезла и через минуту вернулась с подносом. — Раз уж всё равно колдуете, так хоть не на пустой желудок.

И — поразительное дело — на этот раз я поел. Прямо за чертежом, роняя крошки на формулы. Голод, как выяснилось, прекрасно уживается с озарением, когда оно наконец-то правильное.

За окном начало сереть, когда я поставил последнюю точку.

На листе лежала «Сингулярность» — настоящая. И это уже была не красивая метафора. Это была инструкция.

Отца я поймал за утренним кофе.

Видок у меня, надо полагать, был соответствующий — небритый, с красными глазами и альбомом под мышкой, как у сумасшедшего изобретателя из дешёвого синематографа. Василий оглядел меня поверх чашки и отставил газету. По одному моему лицу он понял: ночь прошла не зря.

— Излагай, — сказал он. — Только сядь сначала, а то, боюсь, упадёшь.

Я сел и рассказал, к чему пришёл. Сбивчиво, перескакивая, тыкая карандашом в чертёж. Отец слушал молча, и по его лицу было трудно понять, понравилась ли ему эта идея.

— То есть, — медленно произнёс он, когда я выдохся, — ты предлагаешь построить артефакт, который сам себя ест.

— Который сам себя кормит, — поправил я. — Это разные вещи.

— Допустим. — Он постучал пальцем по столу. — Вопрос первый. Если он выпьет поле быстрее, чем твоя петля успеет его подпитать? Что тогда? Снова схема посыпется?

— Не успеет посыпаться, если обратный ход будет быстрее тяги. Я заложил возврат с упреждением. Камень ещё только тянется к мелким чёрным бриллиантам — а они уже подзаряжены из его же резервуара.

Василий хмыкнул, но кивнул.

— Допустим. Вопрос второй — начальный заряд. Откуда возьмётся первая искра, чтобы маховик закрутился?

— Из самого камня, — отозвался я. — У него внутри столько силы, что хватит на десяток таких яиц. Мне не нужно его наполнять — он уже полон под завязку. Мне нужно только открыть ему вентиль. И, кажется, я придумал, как это сделать. Нужен другой крупный бриллиант, который будет давать начальную искру и запускать процесс.

Отец покачал головой и снова углубился в изучение схемы.

— Ну, предположим, Саша. А что будем делать с тягой камня к носителю? С той, которая потянулась к тебе, когда ты давал импульсы. Где гарантия, что в замкнутом контуре она не найдёт лазейку?

— Лазейки нет. — Я ткнул карандашом в чертёж. — Петля замкнута. Камень не сможет тянуться наружу — у него под носом бесконечный круг, который вкуснее любого мастера. Сытому зверю охотиться лень.

— Хорошо. Последнее. — Василий всё никак не отступал, но это мне нравилось. Работа такого уровня требовала максимально критического подхода. — А если петля где-нибудь порвётся? Скол, трещина, неудачный удар — и замкнутый круг разомкнулся. Что сделает твой сытый зверь, оставшись без миски?

Я помолчал. Над этим я пока не думал.

— Тогда он потянется к ближайшему источнику, — признал я честно. — К тому, кто держит яйцо в руках.

— Вот. — Отец поднял палец. — Значит, контур должен успеть заглохнуть сам, едва петля нарушена. Не тянуться — а засыпать. Это обязательно нужно заложить сразу, на уровне вязи. Иначе Департамент Дениса твою красоту к показу не допустит. И будет прав.

— Согласен. Заложу, — кивнул я. И мысленно дописал в схему ещё одну строчку.

Отец долго молчал, разглядывая мой наспех сделанный чертёж. Я видел, как на его лице скепсис медленно боролся с надеждой. И надежда, кажется, побеждала.

— Знаешь, — сказал он наконец, — это против всех правил, которым меня учили полтора века нашего ремесла. Контур, работающий на голоде. Артефакт, который светит, отнимая. — Он покачал головой. — Любой Грандмастер старой школы выставил бы тебя за дверь, не вглядываясь в чертёж.