И все же нашла. В самой глубине спальни. Вот он лежит, полуоткрыв рот, струйка слюны на подбородке. Лицо, которое она видела в последний раз в подвале, в медленных адских отсветах от раскуриваемой трубки. Юнатан Лёф, отец ее детей. Похожи ли дети на него? Глаза приноровились к темноте, кое-что все же видно. Да… похожи. Особенно Карл.

Анна Стина спиной, на цыпочках, покинула спальню и спустилась вниз.

Скоро уже утро. Что ж — чему быть, того не миновать. Все равно другого выхода нет: смешаться с толпой узниц и надеяться, что тебя не опознают. По утрам, конечно, всех собирают во дворе для переклички. Но цель-то у них одна — проверить, все ли на месте. Если кого-то не хватает, начинается суматоха, это да; но кого волнует одна лишняя? Все на месте — и ладно. А дальше… что ж — дальше. Смирных, а также тех, чей срок подходит к концу, часто посылают работать в сад, а иногда даже и в город — скажем, за дровами или провизией. Пальты ленятся работать грузчиками. Если Анне Стине удастся потихоньку смешаться с такой группкой и пройти через ворота — никто и не заметит, как она исчезнет.

Из сада появился колеблющийся свет: ночной охранник. Дождалась, пока пройдет мимо, и рванулась к углу Прядильного дома — туда, где когда-то стояла ее койка. Торопливо открыла замок — на удивление, подошел первый же ключ. Она посчитала это хорошим знаком, проскользнула между составленных в центре зала прядильных станков, легла на первый же свободный топчан и заснула беспокойным сном.

Утренний колокол возвестил начало нового дня. Все знакомо. Она уже на ногах, словно и не было этих месяцев. Женщины застилают койки — и она тоже. Слава богу, не забыла, как это делается. Через несколько минут слышен звук поворачиваемого ключа.

— Перекличка! — Знакомый, хриплый и равнодушный голос надзирателя.

Заключенные тянутся во двор. Она — одна из многих.

Дело идет медленно. Надзиратели раздражаются, толкают нерасторопных. Те же, что и тогда, — но и другие. Ей словно подменили зрение. Анна Стина видит пальтов совсем другими глазами. Раньше она, парализованная страхом, ничего не замечала — а теперь взгляд ее изменился. Сборище человеческих отбросов, она таких и на порог «Мартышки» не пустила бы. Несчастные, изуродованные войной, пропащие… падшие люди. У кого-то выбит глаз, у другого волочится нога. Форма с чужого плеча, к тому же истертая до дыр. Карикатуры на солдат. Она видела такие в газетах, только солдаты были русские. Шведских солдат, разумеется, изображали бравыми молодцами со штыками наперевес…

Насквозь провоняли самогоном и табаком. С тяжелого похмелья — но не все. Есть и такие, кто уже успел хлебнуть с утра, подлечиться. Походка неверная, вот-вот рухнут.

Долго и бестолково заключенных собирают в строй. Начинают выкликать имена. Путают фамилии, то и дело возникает короткая суматоха, быстро, впрочем, угасающая: женщины сами подсказывают свои имена.

Анна Стина лихорадочно ищет глазами группу узниц, которым раздают корзины, — их наверняка направят на работу в саду. Тех, кто получит свой кусок хлеба не в общем зале, а там, за воротами. Некоторые с еле заметным удивлением смотрят на ее босые ноги — она оставила башмаки в подвале. Но тут же равнодушно отводят глаза. В Прядильном доме мало кто интересуется подругами по несчастью, у всех по горло своих забот.

Пальт крутит на пальце большой ключ от ворот. На плацу остается только небольшая группка с корзинами. Остальные торопливо идут в зал — поесть. Внезапно одна из уходящих останавливается. Старая, с обезображенным лицом, ноги и руки такие тонкие, что напоминают раздавленного паука. Уставилась на Анну Стину, захлопала глазами и показала костлявым пальцем.

— Вон та. Ее там быть не должно.

Пальт хватает старуху за ухо и пытается увести, но она непреклонна.

Не привыкший к сопротивлению пальт растерялся и отпустил ухо. Женщины рядом с ней расступились — сработал укоренившийся инстинкт самосохранения.

Палец повис в воздухе.

— Вон та. Ее там быть не должно, — повторила старуха. Подошли другие пальты с намерением отчитать незадачливого коллегу — они не успели опохмелиться и их выводила из себя непредвиденная задержка.

— Это же Анна Стина Кнапп! — Неожиданно взвыла старуха. — Анна Стина! Которая исчезла! Вернулась! Ума не приложу — как она здесь оказалась?

По толпе женщин словно ветерок прошел.

— Вроде никого вчера не привозили! — Один из пальтов озадаченно пожал плечами, потер небритый подбородок и сплюнул табачную жижу.

— Петтерссона, что ли, позвать… — предложил другой.

— Будить его в такую рань охотников мало…

Послали самого молодого. Тот, проворчав что-то, поплелся в дом.

Наступило тягостное молчание. И опять его нарушил скрипучий голос:

— А мне-то что-нибудь полагается? — спросила старуха у одного из пальтов. — Благодарность… или что-то из жратвы?

— Благодарность ты уже получила. — сплюнул пальт.

— Какую еще благодарность?

— Надо было бы съездить по уху, как только пасть открыла. Чтобы не лезла, куда не просят. А я не съездил. Вот тебе и благодарность.

Пальты захихикали — оценили остроумие. Тот гордо оглянулся.

— А что это за карга? — спросил один из них.

— А ты не знаешь? Если и впрямь не знаешь, ты, Сёдеръельм, у нас один такой. Мы называем ее Эрссон-на-Коленях. После того как старшой пригласил ее на танцы, не напряла ни одного мотка. Петтерссон… — Пальт ухмыльнулся. — В первый же день! Только привезли — и здрасьте-пожалуйста. Чем зарабатывает на жратву, спросишь? Между прочим, ты бы оказал ей услугу, если б и в самом деле врезал. Выбил бы пару передних зубов, у нее, глядишь, и дела бы пошли получше. Получила бы хлебные крошки вместо корки… и сам, глядишь, порезвился.

Сёдеръельм осклабился.

— А кто ее захочет… Это уж вы сами решайте, козлы. Я-то что… Каждому известно, как я яйцами пулю на войне остановил… жалко, конечно. Не пулю — яиц. А поглядел на эту бабу, на Эрссон, — и не жалко. Может, и к лучшему.

Анна Стина не верила своим глазам.

Это же Карин Эрссон! Ее выдала Карин Эрссон, Драконша, ее ровесница! Их вместе сюда привезли прошлой весной. Волосы выпали, а те, что остались, совершенно седые. Вся в рубцах и морщинах… Боже, как отощала… кожа, кажется, натянута прямо на кости.

Драконша, не обращая внимания на насмешки, злобно ухмыльнулась.

— Анна Стина Кнапп?

Но имя ее произнесла вовсе не Карин-Драконша Эрссон.

Ее имя произнес Петтер Петтерссон. И Анна Стина поняла: дни ее сочтены.

Она пятилась к колодцу, пока не уперлась спиной в каменную кладку. Обернулась и покосилась на колодец… многие из узниц, особенно поначалу, подходили и заглядывали. Не одной ей приходила в голову мысль — что лучше? Несколько секунд отчаянной борьбы за жизнь в ледяной могиле колодца или долгая, мучительная смерть у прядильного станка? Но увы; надежда мгновенно сменялась горьким разочарованием: в колодце в четырех локтях от края натянута сеть из канатов. Не дотянешься. Ячейки достаточно широки, чтобы пропустить трубы насоса, но покончить счеты с жизнью — нечего и думать: будешь биться на этой сетке, как рыба в подсачке. Простое, но действенное средство отпугнуть возможных самоубийц.

Петтерссон подошел вплотную и положил тяжелую руку на шею. Анна Стина посмотрела в маленькие, с кровяными прожилками глаза, и ей стало по-настоящему страшно. В них не было ни злобы, ни даже похоти. Пришло на ум слово «вдохновение». Обращенные к Всевышнему глаза религиозного фанатика.

Пальцы его почти сошлись на шее, но он вовсе не собирался ее душить; просто хотел убедиться — нет, глаза его не обманывают. Рука Петтерссона заметно дрожала. Наконец он словно очнулся и разжал руку.

— В карцер! — скомандовал он. — Попозже сам с ней займусь, после переклички.

Два пальта грубо ухватили Анну Стину под руки и под гомон собравшихся оттащили в чулан. Карцером его называли больше для важности: обычный продуктовый чулан. Обыскали — и тут же, разумеется, нашли и письмо Магдалены Руденшёльд, и выданную Дюлитцем связку ключей. Толкнули на соломенную подстилку и ушли.