Нет. Дары леса обременены страшным и неизбежным условием. Она подняла глаза на приветливо покачивающиеся верхушки деревьев — и внезапно пришло понимание: друзья и покровители, да. Но до поры до времени. Деревья — хищники, одаренные бесконечным терпением. И эти раскидистые ветки — вовсе не защита от солнца и ливня, а пока еще не выпущенные когти, уже нацелившиеся на нее и ее детей. И дары — вовсе не дары. Дары не надо возвращать, а эти так называемые дары даются в долг, и потом придется платить страшные проценты. Нам уже приготовлено местечко вот здесь, на этой полянке. Среди красивых, крупных, не похожих на полевые цветов.

Анна Стина повернулась и пошла, невольно прибавляя шаг.

Она не могла больше здесь оставаться.

По взгляду Лизы Анна Стина увидела: та поняла, где она была. Ягод набрала совсем мало, но странно — в глазах подруги нет упрека. Скорее стыд.

Анна Стина решила не задавать этот вопрос, но не удержалась.

— А твой ребенок… он тоже там? Ты приходишь жить сюда летом… именно потому?

Лиза отвернулась и помолчала.

— Фельдшер сказал, он уже мертвый был, когда из меня выпал. Сказал, серый и склизкий, как протухшее мясо. Я его так и не видела. Мне сунули какой-то сверток — хорони. И я… я так и не решилась его открыть. Но в моем сердце… в моей душе он такой же, как твои, — красивый, крепкий… только мертвый.

Осень прокралась в Скугган незаметно, исподтишка. Дни становятся все короче, каждая ночь награждает деревья и кусты новыми золотыми орденами, и уже не зелень, а благородная желтизна стала преобладающим цветом в убранстве Леса. И, конечно, самый главный и неоспоримый признак осени — воздух. По вечерам он остывает за считаные минуты. Лучи полуденного солнца потеряли силу. Они словно выцвели. Если подует ветер со стороны города, можно сосчитать удары большого колокола на церкви Адольфа Фредрика. Не может быть! Наверное, показалось. Всего восемь вечера, а уже темно?

Но нет. Не показалось.

Медленно и неслышно падают листья. Иногда усиливается ветер, и тогда они, словно встрепенувшись, затевают бешеный танец и в воздухе, и на земле. Да и сам ветер — не то чтобы ледяной, но заметно отдает арбузным привкусом близких морозов.

Девушки спешат запасти последние дары минувшего изобилия. Ветви диких яблонь гнутся к земле под тяжестью кисловатых, но все же очень вкусных яблок — яблоки хороши тем, что можно набрать и в запас, и хранятся они очень долго. На каждом шагу — многодетные семейства рыжих лисичек. И рыба в Совином заливе пока клюст неплохо, но Лиза все чаще и чаще озабоченно поглядывает на небо.

— Пошли.

Они двинулись в лес — каждая с ребенком на руках. Лиза показала ей тропу, почти незаметную из-за разросшегося лишайника за поваленным гнилым дубом. Сделала несколько шагов, остановилась и огляделась. За деревьями Анна Стина заметила небольшой холмик. Лиза подошла к вороху сухих веток, разгребла и удовлетворенно кивнула. Под ветками лежал щит из серых от старости, но на вид здоровых, не пораженных гнилью дубовых досок. Лиза приподняла его и отодвинула в сторону. Оказывается, щит лежал на стропилах из толстых, тоже дубовых сучьев, а под ним — землянка в несколько локтей глубиной. Они спустились вниз. Земляной пол утрамбован так, что кажется каменным.

— Это… это твоя? — ошеломленно спросила Анна Стина. Лиза покачала головой.

— Нет… я предпочитаю спать на свободе. А когда нежданный гость закрывает единственный путь, по которому я могу удрать… ну нет. Не знаю чья. Кто бы ни выкопал, она ему больше не нужна. И не думаю, чтобы еще кто-то знал про эту норку. Я уже сколько лет сюда прихожу — ничего не меняется.

Она потрясла один из крепежных столбов — тот даже не шелохнулся.

— Прихожу-то прихожу, но мне она не нужна. Наступают холода, и в лесу жрать нечего.

Только сейчас Анна Стина поняла.

— Ты хочешь нас оставить…

Лиза не ответила, задумалась. Молчание более чем красноречиво.

— Ну хорошо… ты уйдешь… а мы не можем идти с тобой?

Лиза вздрогнула, словно ее разбудили, и покачала головой.

— Почему?

— Для тех, кто живет, как я, существуют правила. Иначе не выжить. Ты уже нарушила самое главное. Никаких связей, от которых ты не можешь освободиться, — схватила узелок с пожитками, и нет тебя. Исчезла. И тебе не стоит ни с кем водиться. Женщины — мерзавки. Может, и попадаются получше… редко. И, главное, никогда не знаешь, что они задумали. Мужиков раскусить легче, но те злее. Кладут глаз на то, что ты считаешь своим, и врут напропалую, лишь бы добиться своего. Чтобы ты согласилась добровольно. А откажешь… они же здоровенные, мужики. А потом… ищи свищи, а тебе платить за удовольствие, которого ты не хотела. Но хуже всего дети… У тебя камень на шее. Якорь, самой тебе с него не сняться. Они и так с каждым днем все тяжелее. Пока ты будешь соображать, как их лучше подхватить, меня уже и след простыл. Не догонишь.

— А если ты мне поможешь?

— С одним… туда-сюда. Но двое — невозможно. Тебе надо искать другое место.

— Где?

Анна Стина проследила взгляд подруги. Там, прекрасно видимый в прозрачном осеннем воздухе, столбами дыма и церковными шпилями маячил город.

Анна Стина знает только одно место, где она может рассчитывать найти что-то, хоть отдаленно похожее на помощь. Дорога не близкая, надо как следует подготовиться. И вернуться до темноты, пока еще можно различить незаметные лесные тропинки. Хотя она и знает их назубок, все равно страшно.

Встала задолго до рассвета, раздула костер, горячие камни завернула в тряпье — пусть греют Лизу и детей. Занимался день — не то чтобы пасмурный, но и не солнечный. Дождя, похоже, не будет. Сцедила молоко — все, до последней капли; Лиза даст малышам пососать через тряпочку. Поцеловала спящих детишек и поспешила через лес, к дороге. Обошла стороной таможенный шлагбаум, прошла трущобы Норрмальма и перешла мост.

Город между мостами.

После нескольких месяцев в лесу этот город умудрился оскорбить сразу все органы чувств. Она никак не могла поверить, что провела тут большую часть своей недолгой жизни. Ветер подул с Меларена, и от Мушиного парламента понесло такой вонью, что ее чуть не вырвало. Заткнула нос и постаралась дышать ртом. Толпы хаотически снующих во все стороны людей, дикая теснота в переулках, и слуги, и господа, и нищие, и сосиски, — все они чуть не дерутся, чтобы случайно не свалиться в зловонную канаву. Массивные коровы с печальными глазами оттесняют пешеходов. Все толкаются, в ход идут трости с набалдашниками. Вовсю орудуют карманники.

— Не толкайся, скотина!

— В рожу схлопочешь!

— Каналья, чтоб тебя…

— Дерьмо собачье!

— Держи вора!

А когда сразу на трех церквях пробили часы, она невольно заткнула уши — настолько оглушительным показался звон колокола, Свернула в переулок, и сердце упало в пятки: кто-то схватил ее за руку и тут же оттолкнул.

— Обознался!

Еще один, совсем молодой парень в полосатом сюртуке, прижал ее к стене и начал грясти перед носом кошельком.

— Доброе утро, сестричка! Откроешь ротик на пару минут — два шиллинга и ложка жемчуга! Я не капризный, можешь и раком встать…

Анна Стина увернулась, плюнула и чуть не бегом поспешила к Полхемскому шлюзу.

Она помнила только название улицы, помнила описание, но как можно знать: эта дверь или соседняя? Никаких особых признаков Кристофер не называл. Крыльцо… почти у всех дверей крыльцо, а время бежит неумолимо, надо торопиться. Решила довериться случаю и постучала в первую же похожую на описание дверь.

На стук открыла женщина и окинула ее тяжелым взглядом. Она назвала фамилию.

— Ты хоть знаешь, кто он?

— А что мне делать? Другой возможности нет.

Женщина кивнула. Анне Стине показалось, что выражение лица ее смягчилось.

— Господи, куда катимся… На той стороне. — Она махнула рукой. — Ищи черную дверь. Какая душа у хозяина, такая и дверь. Скажу тебе вот что: много лет здесь живу, ни разу такого не видела. Никто по своей воле не приходил. За шиворот волокут.