Анна Стина покачала головой — вспомнила предупреждение Лизы-Отшельницы: исходящие от мужчины подобные предложения далеко не всегда благородны.

— Нет-нет… мне ничего такого не надо.

— А что? Только скажи…

— Послезавтра — новолуние. Самая темная ночь. И в эту ночь мне нужна твоя помощь. От шлагбаума на таможне в Руслаге ты увидишь огромный дуб, намного выше соседних. В три часа пополудни… можешь туда прийти?

— И что я должен делать?

— У меня очень важное дело… оно может занять больше времени, чем я рассчитываю, и я не могу оставить своих малышей надолго. Кто-то должен за ними присмотреть, пока меня не будет.

Кардель открыл рот, хотел что-то сказать, но не сказал. Вытаращил глаза и уставился на гостью.

— Я? Нянькой? Да я грудничков и в глаза не видел! Что я с ними буду делать?

— Ничего и не надо делать. От тебя требуется только одно: быть рядом. Вот и все.

— Их же двое! А если начнут пищать?

— Спой им что-нибудь. Расскажи сказку. Сможешь утешить — хорошо, не сможешь — покричат и смолкнут. Важно, чтобы лисы не учуяли.

Он мрачно кивнул, проводил ее до двери, но уже на пороге положил ей руку на плечо.

— У тебя все сложилось тогда… за весь прошлый год — единственная для меня радость. Даже не радость… чего там — было на что надеяться. И один Бог знает, как она нужна мне теперь. Надежда то есть. Если тебе и бояться, бойся только за лис. Вздумают явиться, ничего хорошего их не ждет.

Анна Стина опустила голову, не решилась посмотреть ему в глаза. Почувствовала, как краска стыда заливает лицо, — уж благодарный взгляд-то он точно заслужил.

Она попросила его о помощи, да. И даже хорошо, что он согласился не сразу.

Чем больше благодеяний, тем больше условий.

Мелкий осенний дождь, то и дело принимавшийся ночью, к рассвету стих, а к полудню рассеялись и тучи. Небо стало бледно-голубым, каким оно бывает только осенью. Анна Стина пришла к руслагенской таможне заранее. По пути слышала, как колокол на башне церкви Святого Юханнеса пробил половину третьего. Кардель был уже на месте; впрочем, сказать «на месте» было бы преувеличением: он нарезал нетерпеливые круги вокруг условленного дуба. Пришел заранее. Они похожи, Кардель и дуб. Словно сошли с верстака одного и того же горе-столяра: могучие, корявые и тяжелые. Но куртка вычищена, если не выстирана, тщательно выбрит, сапоги блестят. Смазаны, а может, просто мокрые, хотя трава давно высохла. Увидел ее издалека, кивнул. Анна Стина не стала подходить близко; показала знаком — иди за мной. Они прошли по тропе, про которую, как она надеялась, никто, кроме нее, не знал. В землянке она показала ему где взять воду, где лежат сухие чистые пеленки. Показала тряпичную кошку и лошадку, где лежат сучья для костра. Намочила тряпочку в молоке и дала Майе пососать; та огорченно заплакала.

— Знает, что у мамы есть кое-что получше, — горько улыбнулась Анна Стина. — Но не волнуйся: это пока я с ними. От тебя-то они ничего другого не ждут.

Кардель за все время не произнес ни слова, сосредоточенно кивал, ответил только на последние слова:

— Ну да… ничего другого. Ничего хорошего.

Она взяла письмо, ключ и поцеловала малышей.

— Если все пройдет гладко, вернусь на рассвете. Самое позднее — к полудню.

Детишки проводили мать глазами и уставились на Кар-дел я — серьезно, изучающе: неужели это чучело и есть наша новая нянька? И не успела Анна Стина скрыться за деревьями, начали горько плакать.

— Долгим будет день, — пробормотал Кардель; вспомнил рассказ Винге о восковой фигуре Дамьена.

Она прибавила шаг, чтобы не слышать раздирающего душу крика младенцев — не дай Бог пошатнется решимость. Вернется в землянку— погубит и себя, и малышей. Вышла на опушку, посмотрела, как предвечернее солнце играет в пыльных окнах «Маленького Янса». Поморщилась — запахло Болотом. Идти еще далеко. Пройти весь Норрмальм, миновать Кошачье море, через мост в город.

А дальше — прямая дорога в Прядильный дом.

Анна Стина остановилась у подъемных мостиков Польхемского шлюза. Надо дождаться сумерек. Здесь, в людском водовороте, меньше шансов, что кто-то се узнает. Опустила платок на брови и осмотрелась. Вон там, рядом с мельницей, прекрасное место. К тому же виден циферблат на шпиле церкви Гертруды.

Приближается ночь. Ночь воров. В этом месяце она обещает быть особенно воровской: в городе полно иногородних, пришедших поглазеть на публичную порку Магдалены Руденшёльд. У дверей питейных заведений длинные очереди; кабатчики, оглядевшись по сторонам, открывают задолго до разрешенного срока — как упустить случай ощипать пьяных провинциалов! Анна Стина укрылась за бочкой и несколько минут с тревогой вслушивалась во все усиливающийся шум. Пьяные мужские выкрики — языки заплетаются уже настолько, что слов не разобрать; кто-то поет, кто-то переругивается, то и дело вспыхивают драки.

Становится все темнее и темнее. Фонарщиков не видно — не беда; трое молодых парней, собрав с зевак несколько рундстюкке, встают друг другу на плечи, и — хоп! — верхний, совсем мальчишка, ловко зажигает фонарь. Хохот и аплодисменты. То и дело слышны горестные вопли несчастных, лишившихся своих кошельков. Женские крики о помощи — наверняка какая-нибудь служанка неосторожно забрела в темный переулок, где ее уже поджидали изнемогающие от пьяной похоти парни. Бедняжка… была бы поумней, притворилась бы ночной бабочкой. Но крайней мере, заработала бы хоть несколько монет. Сосиски все слышат, но они и сами пьяны в стельку. Попыхивают своими меловым трубками и пожимают плечами — а вы что хотели? Ночь воров! Если ты не дурак, знаешь ее законы. А не знаешь — пеняй на себя. Любая попытка сопротивляться охватившему Стокгольм безумию обречена на провал.

Высоченный шпиль Немецкой церкви постепенно сливается с темнеющим с каждой минутой небом. Наконец колокол пробил восемь. Нора.

Перешла на Слюссен — и по спине пробежала дрожь. Как давно она тут не была, в предместье Мария, где прошло ее детство! Кажется, с тех пор минула вечность. Никто и не заметил ее исчезновения.

Ничего не изменилось. Ночь окрасила желтые и оливковые фасады в одинаковый серый цвет, но этажей по-прежнему удручающе много, под черепичной крышей каждого из них живут в страшной тесноте сотни и сотни горожан. Крылья мельницы изо всех сил стараются укротить свежий морской бриз, но, судя по тому, как медленно и лениво они вращаются, сил у них немного. Протухшую лужу Фатбурена отсюда не видно, но запах дает о себе знать. Рабочий день вот-вот закончится. Постепенно стихает лязганье листового железа, докеры, судя по всему, уже совершенно пьяны; бочки с грузом то и дело валятся и катятся по сходням, угрожая раздавить каждого, кто попадется им на пути. Недостроенный шпиль церкви Святой Марии похож на безобразную рану в звездном, совершенно черном, безлунном небе.

Но времени для размышлений и воспоминаний нет. Надо спешить. Она чуть не побежала по Хорнсгатан.

Странно: до этого страха не было. Лишь когда гора Ансгара преградила дорогу и улица начала сворачивать вправо, к южному берегу Меларена, ее охватила паника. Цель близка: перейти короткий Мост Вздохов, и она на Лонгхольмене. Прядильный дом с ледяным, неподвижным терпением ждет ее возвращения. Берег пуст, но в любой момент могут появиться пальты, надо быть настороже. В темноте угадывается узкий пролив. Она почти ничего не видит, ничего не слышит. Внезапно нависла пугающая тишина. Как быть? Перебежать мост или спокойно перейти? Наверное, лучше перейти: бегущая фигура может даже в темноте привлечь чье-то внимание. Скрип дощатого настила — как пушечные выстрелы. Перебежала мост, остановилась, прислушалась и вздрогнула: в воде что-то плеснуло. Потом еще раз… кто-то гребет? Не сразу сообразила: бьется в вентере пойманная рыба.

Впервые за год она ступила на каменистую землю проклятого острова. Попыталась сориентироваться. Где-то справа — дом инспектора Ханса Бьоркмана. Вряд ли теперь можно послушать его красивый, хоть и тронутый возрастом баритон, выводящий полузабытые оперные арии: и он, и пастор Неандер разъехались в разные концы света.