Сетон развел руками.

— Вот так. Сами слышали. А здесь мы даем детям не только возможность сносного существования, но и надежду на завтрашний день. У них, конечно, есть обязанности в саду и на кухне, но в свободное время они учатся читать, писать и считать. А если кто-то выказывает особые способности к какому-либо ремеслу, мы помогаем устроиться учениками в соответствующий их наклонностям цех. Разумеется, не раньше, чем достигнут установленного законом возраста. Никто и волоса на их головках не тронет, и в первую очередь я сам. Закончим обед, и вы можете пройтись по Хорнсбергету совершенно свободно. Поговорите с детьми. Спрашивайте, что хотите и сколько хотите. И, надеюсь, поймете, какая судьба их ждет, если с Тихо Сетоном что-то случится. Каждый удар по Тихо Сетону отзовется на них в сто раз больнее, чем на нем… на этом ужасном Тихо Сетоне. Вы хотите, чтобы я понес наказание за поруганное тельце Линнеи Шарлотты и за поруганную головку Эрика Тре Русур? Наверное, это возможно, но какой ценой? Ценой стократно большего зла и стократно более чудовищной несправедливости. Кулаком, предназначенным для меня, вы столкнете Иоакима, Клару Фину и сотню других в то же болото, откуда я их вытащил. Вы хотите, чтобы они опять по ночам стояли на коленях? В тени дворцовых стен, на ледяной брусчатке перед лениво расстегивающими панталоны искателями ночных приключений? И глотали их семя — глотали с наслаждением, потому что весь день маковой росинки во рту не имели?

Он резко повернулся к мальчику.

— Не окажет ли мне Иоаким любезность? Принеси, пожалуйста, папку из моей конторы. Ту, что лежит на секретере.

Мальчуган исчез.

— Возможно, вас развлечет чтение… почитайте собственные записки Эрика. До десерта есть еще время. Пока он прозябал в Данвикене, я попросил его записывать свои воспоминания и переживания — ради моего собственного удовольствия, разумеется. И это еще одна причина, по которой я предвкушал встречу с вами или с кем-то вроде вас. Вы бессильны, а я могу показать вам, чего я достиг, — и, представьте, мне ничего не нужно было… да и сейчас не нужно от вас таить. Я иногда чувствую себя Сергелем[29], который был вынужден скрывать свои шедевры завернутыми в простыни, в собственной заколоченной мастерской. Сами подумайте: искусство без восхищенных поклонников бессмысленно и никому не нужно.

Эмиль Винге, бледнея с каждой минутой, читал записи Эрика и передавал Карделю. Тот, натурально, отставал; на столе скопилась стопка непрочитанных листов. Пальт отчаялся. Просматривал, насколько мог бегло, каждый лист, в надежде, что взгляд сам собой упадет на нечто, что позволит ухватить суть.

Не прошло и часа, как Винге закончил чтение и начал сначала, но не подряд; выбирал из кипы отдельные листы. Видно, хотел отложить в памяти какие-то особо привлекшие его внимание эпизоды.

Сетон докурил свой необычный цилиндрик из скрученного табака и полез в ларец за вторым. Прикурил от свечи, положил ногу на ногу и откинулся на стуле, переводя взгляд с одного посетителя на другого.

Тишина стояла настолько напряженная и даже давящая, что Кардель не выдержал. С трудом овладел собой, отвернулся от стола и тяжело дышал, прислушиваясь к грызущей боли в отсутствующей руке.

— Что вы сделали с Тре Русур? — спросил он.

Мог бы произнести любые другие слова; голос вполне выдавал его душевное состояние.

— Я? Господь с вами… я волоса не тронул на его голове. Для меня всегда самым большим удовольствием был смотреть… нет-нет, отрицать не буду: свадьбу организовывал, рассылал приглашения именно я, ваш покорный слуга. И pastilles de serail[30] давал ему тоже я… слегка изменив рецепт, само собой. В достаточном количестве, чтобы отправить его в брачную постель начисто потерянным для этого мира. Гости разъехались… и мы занялись спальней новобрачных. Эрик никакого интереса не представлял, а вот его юная жена сделала игру куда более интересной, я даже не ожидал такого развлечения. Не так-то легко было ее угомонить. Мои руки чисты, но… скрывать не буду, план был мой. Бедняга Эрик был в таком отчаянии от якобы им содеянного… думаю, даже вам ясно: он сам открыл для меня замки на сундуках с наследством.

— А ваши гости, кто они? — спросил Винге, глядя на собственные колени; на Сетона, а тем более на Карделя он смотреть не решался.

— Еще до того, как попасть на Бартелеми, я вступил в некое общество… Скажем так; общество людей, разделяющих мои интересы. Но представьте: между нами возникли некоторые трения. Серьезные трения, что и заставило меня уехать. Вакханалия в Тре Русур, помимо чисто деловых интересов, была еще и жестом примирения с моей стороны.

— И что? Семя упало в плодородную почву? Нашел ли он понимание у ваших оппонентов, этот жест?

Сетон пожал плечами и пару секунд подумал.

— Понимание… Как вам сказать… Можно сказать, да. Достаточное для прекращения огня. Если не мир, то перемирие. Думаю, любому известно: никогда не удастся восстановить прошлое в неизменном или хотя бы желательном виде.

— А Юхан Аксель Шильдт? Что случилось с ним? — Голос Винге упал почти до шепота.

Сетон засмеялся так, что пепел упал ему на колени.

Он начал тщательно отряхивать панталоны, не прекращая хохотать. Винге не мог оторвать глаз от игры света на вызывающе крупных перстнях хозяина.

— А вы не угадали? Они с Эриком встретились в Каренагене, хотя Эрик его не узнал. Шильдт попрощался и покинул Бартелеми навсегда.

Попытка удержать табачный дым во рту вновь не увенчалась успехом: сизая струйка упрямо просачивалась сквозь поврежденную губу.

— Мы надели на него намордник, так что он мог только мычать. Обрили голову и вымазали смолой. Лучший друг бы не узнал. Quod erat demonstramdum… Что и требовалось доказать. И, конечно, продали на первых же торгах.

Сетон замолчал, задумался и пару раз кивнул, словно соглашаясь со своими мыслями. Кардель провел рукой по лицу.

— Зачем? — Собственный голос напомнил Винге хруст ломаемой доски.

Сетону вопрос, вероятно, показался странным. Он опять пожал плечами.

— Как и у любого живого существа… поступки продиктованы природой. Что еще делать осе со своим жалом, если не жалить? А разве вы исключение из этого правила?

— Ты ненормальный, черт бы тебя подрал… Что с тобой не так?

Винге умоляюще глянул на Карделя — ему показалось, тот готов броситься на хозяина.

А Сетон будто и не заметил ярости пальта. Он задумался, а когда заговорил вновь, в голосе уже не было ни веселья, ни сарказма.

— Наконец-то напечатана и появилась в продаже знаменитая речь фон Розенштейна[31] в Академии. Собственно, произнес он ее в восемьдесят девятом году. Наше время — эпоха великого Просвещения, сказал Розенштейн. Всего-то четыре года назад. И гляньте, какие плоды успело принести великое Просвещение… На континенте разделались с иллюзиями. Ветхозаветному Богу нанесен смертельный удар — оказывается, вовсе не Он, а человек превыше всего! А значит, и монархи, которые правят от Его имени, тоже под большим вопросом. Городские канавы переполнены кровью виновных и невинных; большое дело! И та и другая красная. Всякий и каждый пользуется случаем отомстить за несправедливости и хватается за топор, который точил исподтишка уже давным-давно. Bellum omnia contra omnes. Война всех против всех. О, эти мыслители! Разумеется, они ничего плохого в виду не имели, хотели самого лучшего, но смотрите, чего добились? Борьба с угнетателями всего лишь оправдание; людям дали возможность показать, кто они есть и кем всегда были. Что ж, и обвинять их странно; у людей действуют те же законы, что и во всей известной нам природе. Право сильного. Вспомните Париж. Где они, ваши энциклопедисты? Палачей — хоть отбавляй. Добровольных, заметьте. А энциклопедистов не видно. Самые умные поспешили спрятаться в своих могилах, не дожидаясь мадам Гильотины. Теперь философы называют Розенштейна и Чельгрена[32] гигантами Просвещения… С вашей точки зрения — возможно, а с моей — не только возможно, но и в высшей степени заслуженно. Подумайте, какие сочные плоды уготованы их предсказаниями для таких, как я! Они же объявили бойню чуть ли не необходимой! В чем же смысл их благородных рассуждений? А вот в чем: кровавый хаос — всего лишь жертва. Жертва, которую человечество должно принести на алтарь светлого будущего. Я жду это светлое будущее с распростертыми объятиями…