— Выносили отсюда что-нибудь? — Голос прозвучал тихо, и человек в халате, вошедший следом, наклонился ближе:

— Только наших и бандитов. Сюда вообще никто не заходил до вас. Все опечатано с момента прибытия зачистки.

— Здание не пострадало?

— Никак нет. Ни стекол, ни трещин, мебель цела, даже бумаги на полках не сдвинулись. Но при этом — импульс прошел через полгорода. Все, что работало от электричества, выгорело в радиусе семи километров. Подстанции, светофоры, серверные, бытовая техника, автомобильная электроника. Половина столицы стоит.

Синичкин опустился в кресло оценщика, и пружины жалобно скрипнули. Он положил руки на стол, по обе стороны от кровавого пятна, и уставился на стену перед собой.

Тела нет.

Тридцать лет работы с артефактами. Тридцать лет наблюдений, замеров, гипотез, тупиков. За это время он усвоил одно: к таким вещам неприменима логика. Неприменимо «невозможно», «не бывает», «абсурд». Только — «что, если?».

Что, если артефакты сработали?

Никто не знал, как они могли действовать. Не успели исследовать. Но импульс — этот синий свет, эта волна, убившая все живое в здании и выжегшая электронику на семь километров вокруг, — был чем-то. Энергия, ставшая видимой, проявившаяся на физическом уровне. Волна, разошедшаяся кольцом от эпицентра.

Все в здании погибли. Все… кроме одного?

Того, кто в момент выброса находился ближе всех к артефактам. Того, в кого стреляли — кровь на столе это подтверждала. Того, чье тело исчезло.

Синичкин медленно сжал кулаки.

И где оно? В другой точке во вселенной, координаты которой невозможно вычислить, потому что само понятие координат, возможно, там не имеет смысла? Да это же бред. Полнейший, запредельный бред.

Но бредом тридцать лет назад казался левитирующий камень.

Он разжал кулаки и медленно выдохнул.

Ладно. Старика больше нет. Может быть, его нет нигде на этой планете. Может быть — нигде в этой реальности. Это значит, что его не найдут. Ни он, ни конкуренты, ни те, кто стоит выше Синичкина и может задавать вопросы, на которые невозможно ответить, не подписав себе приговор.

А вопросы будут.

Потому что три артефакта украдены из хранилища, за которое Синичкин отвечал. Потому что группа захвата уничтожена. Потому что полгорода без электричества. И потому что артефакты снова потеряны.

За такое полагается даже не расстрел. За такое… последуют вещи, о которых не пишут в уставах и которые не имеют названия в уголовном кодексе.

Если только…

Синичкин встал.

— Здание подверглось нападению, — сказал он.

Человек в халате поднял голову.

— Теракт. Столкновение преступных группировок. Здесь, — Синичкин обвел рукой кабинет, — оценочная контора, через которую шли потоки контрабанды. Бандиты не поделили товар. Результат — перед вами.

— Какие группировки?

Синичкин вытащил из внутреннего кармана планшет. Приложил палец, затем подсветил радужку. Экран ожил. Он вошел в закрытую базу, открыл реестр и начал отмечать. Он листал список, не задерживаясь ни на одном имени дольше секунды.

Закончив, он протянул планшет обратно.

Человек в халате снял респиратор. Под ним оказалось молодое, ничем не примечательное лицо. Он посмотрел на экран — и лицо перестало быть ничем не примечательным, потому что по нему прошла судорога.

— Это… все группировки столицы. Все. И оба крупнейших синдиката.

— Именно. Масштабное столкновение криминальных структур. Они все причастны. Все подлежат ликвидации. Город станет чище.

— Все?..

— Все. И быстро. Вопросы?

Молодое лицо окаменело.

— Никак нет.

— Здание, — Синичкин посмотрел на потолок, потом на стены, потом на кровавое пятно на столе, — в ходе теракта было разрушено. Полностью. Одни обломки. Никаких следов, никаких улик, никаких тел, которые можно опознать.

— Понял.

— Хорошо. Выполнять.

Синичкин забрал планшет и вышел, добрался до машины, откинулся на спинку и несколько секунд просто дышал. Потом достал планшет снова.

Оставалось еще одно.

Он открыл корневой каталог К. О. С. А. Хранилище, инвентаризация, реестр артефактов. Файлы там под тройным шифрованием, с журналом изменений, с протоколом доступа. Все это несложно обойти, когда у тебя есть высший допуск, а журнал изменений ведешь ты сам.

Он открыл первый документ. «Опись объектов, извлеченных из сооружения „Гамма“ (юж. сектор, ближневост. зона). Общее количество: 8 (восемь) единиц».

Синичкин начал править.

Цифра за цифрой, документ за документом, автоматический поиск по всей системе, ручная проверка контекста, корректировка перекрестных ссылок, проверка бумажных экземляров. Он работал методично и аккуратно, как тридцать лет назад.

Когда он закончил, за окном автомобиля светало. Столица все еще стояла темная и тихая — без светофоров, без уличных фонарей, без бегущих строк на экранах небоскребов. Половина города спала вынужденным сном, и в этой темноте и тишине была какая-то древняя правда, словно столица на одну ночь вернулась в те времена, когда электричество еще не изобрели и людям было достаточно звезд.

Синичкин закрыл планшет, потер лицо.

Пять артефактов.

В хранилище лежат пять.

Так было всегда.

Я шагал вперед.

Непосредственно передо мной было только синее небо и чистый воздух. И если местная система не прилепила к моему молодому телу пару крыльев, в чем я сильно сомневаюсь (а жаль, пригодились бы!), то идти придется вниз, к подножию утеса.

Глянул с обрыва. Спуск, конечно, крутоват, но не отвесный, порос кустарником и какой-то чахлой зеленью.

— Был бы я горным козлом, — проворчал я себе под нос, — тогда спуск был бы для меня легкой прогулкой. Но я не козел, а тем более не горный. Значит, придется попотеть.

Еще пару минут я просто пялился на будущий маршрут, прикидывая варианты. Как оценщик, я привык просчитывать риски. Хотя тут риски были везде и во всем и просчитать их не получалось.

Вздохнув, приступаю к спуску.

Цепляюсь за что придется. Ноги скользят, голая пятка больно ударяется о камни. Последние несколько метров склона я просто проехал на заднице, что было не так уж и плохо.

Но все равно, больно, черт…

Поднимаюсь… Отряхиваюсь.

Вроде ничего не потерял. Хоть и мало у меня вещей, но каждая сейчас на вес золота.

— Нужно найти место, где можно отсидеться, — негромко сказал я сам себе, — перевести дух и, главное, пораскинуть мозгами.

А то башка после таких американских горок вообще не варит.

Прикинул расстояние до реки: река — всегда жизнь, это я еще из курсов по безопасности помню. Значит, двигать надо туда. Вдруг наткнусь на какой-нибудь хутор или деревню. Желательно заброшенную.

Людей пока встречать не хотелось. Сначала надо понять, кто я, что я и вообще как тут выживать. А вот крыша над головой, огонь, теплая постель и что-то перекусить — это да, это святое. Это мне надо.

Шел я параллельно реке, вверх по течению. В планах дойти до истока, а там, глядишь, и до цивилизации доберусь.

Двигаюсь осторожно.Тут не подмосковный лес, где регулярно травят всяких паразитов и уничтожают ядовитые грибы…

Спустя полчаса (а может, и час, фиг его знает, часов-то у меня нет, а солнце в небе застыло, как приклеенное), наткнулся на куст.

Вроде бы куст как куст, но это на первый взгляд…

Из переплетения ветвей торчали кости, целые скелеты, вросшие в кустарник. Я насчитал минимум четыре черепа, причем не человеческих.

— Собаки, что ли? — Я прищурился. — Зубы-то здоровенные. Явно не пекинесы.

И все четыре скелета застыли в одинаковых позах: головами к центру куста, будто бежали к нему и… не добежали.

Или, наоборот, добежали и остались. Вроде понимаю вот головой, что лезть-то не надо. Кустарник, обвешанный костями хищников, — это не экспонат на выставке. Здесь хоть и нет таблички «Руками не трогать», но все равно не стоит, потому что руки могут остаться в кусте навсегда.