Он поднял на Морозова глаза.

— Он сперва заплатил за меня, чтобы я знал, каково это. А потом отобрал.

Дело Морозов сдал двадцать второго ноября, в срок.

Обвиняемый — Плужин Н. Е., двадцати трёх лет, сознавшийся полностью. Убийство без обдуманного заранее намерения, с корыстною целью; похищены тетрадь, три письма и медная пластина; пластина обнаружена и приобщена.

Отдельным производством — дело о скупке краденого против Гладкова Т. П. и о неустановленном лице, склонявшем Плужина к похищению.

Гельмерсен прочёл всё за один присест и долго молчал.

— Двенадцать дней, — сказал он наконец. — Александр Петрович, я за пять лет по этому делу не установил ни единого имени, а вы за двенадцать дней дали мне трёх живых людей, говоривших с ним: студента, приказчика и — из вашего же доклада — женщину с Кирочной. Это первый настоящий улов за всё время.

— Только его самого нет.

— Его самого нет, — согласился статский советник. — И, боюсь, теперь долго не будет. Он умён и осторожен, а мы за эти две недели наследили на весь Петербург.

Он завязал папку и посмотрел на Морозова поверх очков.

— И вот теперь, — сказал он, — о вас.

Морозов ждал этого разговора десять дней и был к нему готов, — а оказалось, что не готов.

— Вы, разумеется, понимаете, — сказал Гельмерсен, — что человек, дважды имевший личные свидания с главным лицом по нашему производству и не донёсший о них, находится в положении двусмысленном. Вы явились с повинной сами, и я это записал. Но записка моя лежит в деле, и, покуда вы служите в столице, всякий, кому вы помешаете, сможет её оттуда достать.

— Я это понимаю.

— Второе, — продолжал статский советник. — Ваш начальник отделения, статский советник Вельяминов, в ответ на наш запрос дал вам аттестацию, какой я в своей практике не встречал. Он пишет о вас так, как пишут о человеке, которого хотят удержать. И в самом конце, по обязанности, прибавляет две строки о вашем здоровье, ссылаясь на рапорт вашего же чиновника: приступы кратковременной задумчивости, объясняемые вами старой контузией.

Морозов молчал.

— Мне безразличны ваши приступы, — сказал Гельмерсен. — Мне не безразлично, что о них есть бумага. — Он помолчал. — Теперь третье, и главное. Одиннадцатого ноября к нам поступило представление о вас, и поступило не от меня.

— От кого?

— Не скажу, — сказал статский советник. — Но скажу, что там написано. Там написано, что чиновник для поручений Морозов А. П. проявляет в делах чрезмерную самостоятельность, вступает в сношения с лицами преступного мира без санкции, поддерживает знакомство с содержательницей меблированных комнат на Сенной и, по некоторым сведениям, сам имеет непроверенные обстоятельства в биографии до перевода в столицу.

В комнате стало очень тихо.

— Какие обстоятельства? — спросил Морозов.

— Не указано, — сказал Гельмерсен. — И это, Александр Петрович, самое скверное во всей бумаге. Когда пишут «непроверенные обстоятельства» без перечня — значит, проверять и намерены.

Он встал, прошёлся по кабинету и остановился у окна.

— Я вам предлагаю выход, — сказал он. — Не приказ, а именно выход, и вы вправе отказаться.

— Слушаю.

— В Москве, — сказал статский советник, — с января открывается вакансия чиновника для поручений при тамошней сыскной полиции. Место лучше вашего: старший чин, самостоятельное производство, прибавка. По нашему ведомству это будет выглядеть как повышение, и это и будет повышение. — Он обернулся. — А по существу это будет означать, что вас в Петербурге нет.

Морозов посмотрел на него.

— Кто уезжает весною в Сибирь, Пётр Августович?

Гельмерсен поднял брови.

— При чём тут Сибирь?

— При том, что все нити ведут туда, и вы это знаете не хуже меня, — сказал Морозов. — Дневник украли, чтобы ехать. Люди из Удельной увезены «туда, где всё началось». И если весною кто-то поедет копать Сивую Могилу, то в Москве я об этом узнаю через полгода из газет.

Статский советник вернулся к столу и сел.

— Александр Петрович, — сказал он почти мягко. — Я вам дам совет, который вы, полагаю, не примете. В нашем деле бывает так, что человек подходит к вещи слишком близко и его от неё отодвигают. И почти всегда это спасает ему жизнь. Подумайте до Рождества.

Морозов вышел на набережную Фонтанки.

Прежде того, впрочем, был ещё один разговор — с Вельяминовым, вечером, в опустевшем отделении.

Начальник отделения выслушал про московскую вакансию, не перебивая, и долго молчал.

— Я вам эту аттестацию писал три вечера, — сказал он наконец. — Знаете, отчего три? Оттого, что я двадцать два года пишу аттестации по трафарету и разучился писать правду. — Он снял очки. — Александр Петрович, я вам вот что скажу. Если вы поедете, я потеряю лучшего чиновника за всю мою службу и получу вместо него исполнительного. И я вам, как начальник, скажу: не езжайте. А как человек, который эту машину знает изнутри, скажу другое: езжайте, и езжайте сами, покуда вас не повезли.

— Это, ваше превосходительство, два противоположных совета.

— Это один совет, — сказал Вельяминов. — Просто я не знаю, который из двух правильный. Я вам его отдаю целиком, разбирайтесь сами.

К Стеше он зашёл на другой день.

Они не виделись с сентября — не поссорившись, а как перестают видеться люди, между которыми что-то надтреснуло: сперва неделю, потом месяц, потом обнаруживаешь, что прошло два.

Она выслушала про Москву, стоя у окна и не оборачиваясь.

— Стало быть, уедешь, — сказала она.

— Ещё не решил.

— Решил, — сказала Стеша. — Ты, Александр Петрович, когда решил, ходишь спокойный, а когда не решил — злой. Ты нынче спокойный.

Она обернулась.

— И правильно. Тебе, милый, тут оставаться нельзя. Тебя тут третий человек уж ищет: сперва тот, в перчатках, потом ваши жандармы, а теперь, гляжу, и свои же начали. Я это по своим гостям вижу: про тебя третий месяц спрашивают, и спрашивают не воры.

— Кто?

— А кабы я знала, я бы тебе сказала, — сказала она. — Люди тихие, при бумагах. Такие, знаешь, что и вопрос-то задают, будто одолжение делают.

Морозов посмотрел на неё и вдруг спросил не то, что собирался:

— Стеша. А ты бы поехала?

Она засмеялась — коротко, невесело.

— Куда, в Москву? С тобой, что ли? — Она покачала головой. — Нет, милый. У меня тут дом, у меня тут двадцать лет и вся Сенная. Я в Москве кто? Приезжая баба с деньгами, которую в первый же месяц обчистят. — Она помолчала. — Да ты ведь и не звал по-настоящему. Ты спросил, чтоб я сама отказалась. Это, Александр Петрович, самая удобная манера звать.

Он не нашёлся, что ответить, — потому что она была права.

На набережной Фонтанки было темно и мокро; темнело в четвёртом часу, и над городом висела та петербургская темнота, которую он за год научился любить, потому что в ней он видел.

Он шёл пешком до Офицерской и складывал.

Год назад он очнулся на полу в комнате на Свечном, не зная в этом веке ни одной улицы. Теперь у него был чин, стол, начальник, который за него держится, надзиратель, который за него пойдёт, и жандармский ротмистр, который третьего дня сказал «у нас с вами».

И была бумага в департаменте, где написано, что у него имеются непроверенные обстоятельства в биографии до перевода в столицу.

Морозов усмехнулся в темноте.

Что ж. Это была чистая правда — самая чистая из всех, какие о нём писали.

Обстоятельств этих было ровно одно: человека, чью биографию они собрались проверять, убили в декабре прошлого года, и он лежит сейчас неизвестно где, а по Офицерской улице идёт под его именем следователь из две тысячи пятидесятого года и думает, соглашаться ли ему на Москву.

Дома он зажёг лампу, достал тетрадь и подвёл годовой итог — так, как подводил в прежней жизни в декабре, перед отчётом.

Что он знает через год.

Курган в Западной Сибири, вскрытый бугровщиками летом девятьсот второго. Сорок восемь предметов, сосчитанных по гнёздам в поясе горным инженером Нартовым. Сорок четыре из них выкуплены им по деревням и отправлены в Петербург; коллекция ушла в уездный музей, откуда в двенадцатом году её украли, и предмет за номером девять в ней не значился, потому что старик велел оставить его при семье.