— Тогда и я условлюсь, — сказал он. — Я буду вести дело, как веду всегда. Я не стану подбирать слова оттого, что вы записываете, и не стану ничего от вас прятать по делу. А если стану прятать по не-делу — вы это увидите и запишете, и это будет справедливо.

— Вот и славно, — сказал Свешников без всякой иронии.

Дом Нартова на Английском проспекте оказался немолодым, каменным, в два этажа, с чугунной решёткой и садиком.

Перед тем, впрочем, Морозов заехал на Офицерскую — доложиться, потому что чиновник, вернувшийся из департамента с жандармским ротмистром в придачу, обязан явиться к начальнику отделения прежде, чем куда бы то ни было.

Вельяминов выслушал, глядя не на него, а на бумагу с гербом.

— Прикомандирован, — сказал он. — Для содействия. — Он положил бумагу и снял очки. — Александр Петрович, я вам скажу коротко, а вы поймёте правильно. В отделении будут говорить, что вас взяли на заметку. Пусть говорят. Я вам верю и мешать не стану. Но заметьте себе три вещи. Первая: всё, что вы скажете при ротмистре, будет доложено в департамент — не из подлости, а по должности. Вторая: всё, что вы при нём не скажете, будет доложено тоже, с пометкой «умолчал». И третья, — он посмотрел прямо, — берегитесь привыкнуть. Такие люди сперва мешают, потом делаются удобны, а потом человек ловит себя на том, что советуется с ними по своим делам. Это самый опасный день.

Дом на Английском встретил их дворником, отпершим калитку, и той особенной тишиной, какая стоит в доме, где недавно был покойник и ещё не съехались наследники.

Внутри было богато той не показной, застоявшейся роскошью, какая бывает в домах, где давно живут и ничего не меняют: тяжёлые портьеры, ковры, гравюры в рамах, запах воска и старой бумаги.

Кабинет помещался во втором этаже, окнами в сад.

Тело увезли двое суток назад, но комнату, к чести департамента, не тронули: печати сняли при них.

Морозов остановился на пороге и стал читать.

Кабинет был устроен для работы и для собирания: письменный стол у окна, кресло, два шкафа с книгами, длинный стол вдоль стены с плоскими витринами под стеклом, и в витринах — вещи. Бронза, черепки, монеты, наконечники стрел, поясные бляхи, всё с ярлычками, писанными мелким почерком.

Покойный лежал, по описанию, у кресла — на ковре, лицом вверх; подушка с дивана валялась рядом.

Морозов обошёл комнату дважды.

Первое: следов борьбы нет. Кресло стоит ровно, лампа на столе цела, чернильница закрыта. Бумаги на столе сложены стопкой, углом к углу, — как складывает аккуратный человек, кончив работу.

Он посмотрел эту стопку. Сверху лежал лист, исписанный до половины, — черновик статьи о бронзовых пряжках приуральского типа, оборванный на середине фразы. Перо было вытерто и положено на подставку. Человек не бросил работу — он её отложил, потому что кто-то вошёл.

На краю стола стояли два стакана в подстаканниках: один пустой, второй с недопитым чаем, уже подёрнутым плёнкой. Морозов посмотрел на них и почувствовал знакомую холодноватую радость: в третий раз за год покойник в этом городе принимал гостя за чаем.

Второе: витрины целы, стёкла не разбиты, замочки заперты. Вещи на местах — за одним исключением. В третьей витрине, в среднем ряду, оставалось пустое поле с ярлычком, приколотым к сукну.

Морозов наклонился и прочёл ярлычок.

«№ 9. Пластина мѣдная съ изображеніемъ звѣря. Зап. Сибирь, 1902 г.»

Он выпрямился и почувствовал на себе взгляд Свешникова.

— Что-нибудь занятное? — спросил ротмистр.

— Пустое место, — сказал Морозов. — Одну вещь взяли. Прочие не тронули, хотя вон там, в первой витрине, лежат золотые монеты, каким цена по сту рублей штука.

— Стало быть, вор знал, за чем шёл, — сказал Свешников.

— Или знал, за чем не шёл, — сказал Морозов.

Он попросил ротмистра проверить окна — просто чтобы отойти на минуту, — и, оставшись у витрин один, сделал то, чего не делал при людях с мая.

Он присел, будто рассматривая замок, и заглянул под нависающий край крышки, в тень.

Тень была неглубокая. Но её хватило.

Сукно в третьей витрине, там, где стояла пластина, светилось. Не остаточным следом, не гаснущим отпечатком, какие он видел на пыжовской полке или в чулане у переплётчика.

Оно горело — ровно, густо, ясно, — и от него, по всему сукну, расходилось слабое зеленоватое сияние, будто вещь пролежала здесь так долго, что пропитала собою и сукно, и дерево, и, кажется, самый воздух этой комнаты.

Морозов выпрямился слишком быстро, и в глазах у него на секунду поплыло.

— Александр Петрович? — Свешников стоял у окна и смотрел на него.

— Ничего, — сказал Морозов. — Наклонился резко. Возраст.

Дальше он работал так, как работал всегда, и работал вдвойне тщательно — потому что за спиной стоял человек, обязанный записывать.

Дверь кабинета: замок исправен, следов отмычки нет. Ключ — в связке у покойного, связка в кармане халата, халат на вешалке. Стало быть, дверь не отпирали снаружи.

Окна: два, оба на второй этаж, оба заперты на шпингалеты изнутри, на подоконниках пыль ровная. Под окнами — садик, снега ещё нет, земля мягкая, следов нет.

Стало быть, вошли через дом.

Прислугу Морозов допросил тут же, порознь и не выходя из дома, — по правилу, которое вывел для себя ещё в прежней жизни: показания домашних дешевеют с каждым часом, потому что домашние успевают поговорить между собой.

Экономка, Пелагея Ивановна, служившая при Нартове девятнадцать лет, показала: барин работал по ночам, ложился под утро, вставал к полудню; вечером второго ноября она подала ему чай в кабинет в десятом часу и ушла к себе. Прислуги в доме двое: она да кухарка; кучера держали приходящего. Парадное на ночь запирается, ключи — у неё и у барина. Чёрный ход из кухни во двор — на засове.

— Второго вечером к барину кто-нибудь приходил?

— Приходили, — сказала экономка. — В восьмом часу господин один, с бумагами; они с барином часа полтора сидели. Ушёл при мне.

— Фамилия?

— Не спрашивала. Барин их принимали, стало быть, знакомый.

— А после?

— А после, — сказала Пелагея Ивановна, — я в одиннадцатом часу засов на парадном заложила и легла. И вот что вам скажу, ваше высокоблагородие: наутро засов был снят.

Морозов и Свешников переглянулись — впервые за день одинаково.

— То есть кто-то вышел ночью, — сказал ротмистр.

— Или барин сами кого-то выпускали, — сказала экономка и заплакала.

— Задушен, — сказал Штейн, — но не подушкою.

Свешников, стоявший у двери прозекторской и явно не любивший этого помещения, шевельнулся.

— В протоколе части сказано — подушкой.

— В протоколе части сказано также, что покойному пятьдесят два года, — сказал Штейн, не оборачиваясь, — а ему пятьдесят семь. Извольте, господа, слушать того, кто его вскрывал. Подушка на ковре лежала, это верно; но на подушке ни слюны, ни следа зубов, а при удушении подушкою они бывают всегда. Зато вот здесь, — он отвернул простыню, — на шее сзади, у основания черепа, кровоподтёк. И второй, точно такой же, на спине между лопаток.

— Коленом, — сказал Морозов.

— Коленом, — подтвердил прозектор. — Его положили лицом вниз, стали коленом на спину, взяли за затылок и прижали лицом к ковру. Ворс в ноздрях и во рту — я вычесал, вот, извольте, в бумажке. Ковру, замечу, лет двадцать, и ворс у него приметный.

— Долго?

— Минуты три-четыре. Человек немолодой, полный, сердце дурное. — Штейн накрыл тело. — И вот что, Морозов: он сопротивлялся мало. Ногти целы, на руках ни единой ссадины. Либо его свалили внезапно, со спины, либо он был не в состоянии сопротивляться.

— Хмельного?

— Рюмка коньяку, не более. — Прозектор помолчал. — А вот в чае, который вы прислали, кое-что есть. Хлоралгидрат, милостивый государь. Опять он.

Морозов почувствовал, как у него дёрнулось лицо, и понял, что Свешников это заметил.