Человек в перчатках, который приходил к Нартову-отцу уже в январе девятьсот третьего — то есть раньше, чем вещи разошлись по столице. Который одиннадцать лет собирает их обратно, платит пенсии тем, у кого взял, содержит дом для тех, кто видит, и говорит, что порознь эти вещи убивают, а вместе молчат.

Люди, которые видят: Верейская — убита; Лунёв — увезён; семеро в Удельной — увезены; он сам.

Люди, которые пришли из другого времени: Свищов, помнящий девяносто четвёртый год, — увезён; он сам.

Два правила: рядом должна быть вещь, и кто-то должен умирать.

И третьего правила нет.

Морозов перечитал написанное и приписал внизу, отдельной строкой, то, что мучило его с той ночи, когда он читал дневник:

«Он знал о вещах до того, как их выкопали. Откуда?»

Потом он закрыл тетрадь, погасил лампу и долго сидел в темноте.

В ящике стола, сквозь дерево, еле-еле светилась медная застёжка с оленьей мордой.

За окном шёл мокрый снег. До Рождества оставалось четыре недели, и через четыре недели ему предстояло дать ответ — а ответ, если по совести, он уже знал, и знал с той минуты, как услышал слово «Сибирь».

Только ехать в Сибирь из Москвы было всё-таки ближе, чем из Петербурга.