— Что значит «опять»? — спросил ротмистр.

— То и значит, — сказал Штейн. — В марте я находил его же в теле переплётчика с Песков и его супруги. Дело вёл Александр Петрович, обвиняемый сознался и сидит.

— Стало быть, совпадение?

— Стало быть, средство доступное, — сказал прозектор. — Хлорал в этом городе продаётся в каждой аптеке по рецепту, а рецепт стоит три рубля у любого доктора с расстроенной практикой. Не стройте на нём, ротмистр, ничего.

На улице Свешников закурил и сказал:

— Александр Петрович. Дозвольте нескромный вопрос. Отчего вы, когда старик сказал про хлорал, изменились в лице?

— Оттого, — сказал Морозов, — что в марте я семь дней ловил человека, который убил хлоралом двоих и оставил ребёнка сиротой. А теперь слышу ту же склянку через восемь месяцев и понимаю, что ловить придётся заново.

Свешников выслушал, кивнул и достал книжечку — маленькую, в чёрной обложке, — и что-то в ней записал.

— Пишете? — спросил Морозов.

— Пишу, — сказал ротмистр невозмутимо. — Как условились.

Круг Морозов очерчивал три дня и все три дня видел, как ротмистр входит во вкус.

Свешников, при всей своей должности, оказался человеком работящим и не глупым. Он приносил справки, которых Морозов не получил бы и за месяц: сведения о состоянии, о векселях, о том, кто из наследников чем занят и где служит; он умел сделать так, чтобы почтамт выдал список корреспондентов покойного за год, — и выдал бы, впрочем, всякому с бумагой из департамента.

Из справок и допросов складывалась картина.

Аркадий Севастьянович Нартов был вдов, бездетен, богат и одинок. Наследников имелось трое: племянник Кирилл, сын покойной сестры, двадцати восьми лет, служащий в конторе страхового общества; двоюродная сестра в Полтаве; и, по завещанию, Императорское археологическое общество, коему покойный отписывал коллекцию.

Племянника Свешников выложил на стол в первый же день — и выложил с торжеством человека, который умеет добывать справки.

Кирилл Мезенцев, двадцати восьми лет, жалованья восемьдесят рублей, долгов — на четыре тысячи двести, из коих тысяча восемьсот по векселям со сроком в декабре. Играет. По завещанию получает дом и капитал в семьдесят с лишком тысяч. В ночь на третье ноября находился, по собственному показанию, дома и спал; подтвердить некому, живёт один.

— Вот вам и всё дело, — сказал ротмистр.

— Возможно, — сказал Морозов. — Проверьте векселя, кому именно должен и не грозили ли ему. И заодно, Лавр Никитич, подумайте вот о чём: если племянник душит дядю ради семидесяти тысяч, зачем он берёт из витрины медную пластину ценою в рубль?

— Для отвода глаз. Чтоб думали на вора.

— Тогда бы он взял и золотые монеты, — сказал Морозов. — Вор, инсценирующий кражу, берёт дорогое. Вор, берущий одну медяшку, — это не отвод глаз, это указание пальцем.

Домашних — двое: экономка Пелагея Ивановна и кухарка.

При покойном состоял, кроме того, секретарь — вернее, помощник по учёной части: студент четвёртого курса историко-филологического факультета Никодим Ефремович Плужин, двадцати трёх лет, приходивший трижды в неделю разбирать бумаги и переписывать статьи. Именно он, как выяснилось, был тем самым «господином с бумагами», который сидел у Нартова в восьмом часу второго ноября и ушёл при экономке.

Отдельно легла на стол почтовая справка — список лиц, с которыми покойный переписывался за год. Свешников добыл её на второй день, и Морозов просидел над ней вечер.

Корреспондентов было сорок два. Тридцать восемь — учёные общества, редакции, книгопродавцы, родня. Двое — те самые лица, которых Гельмерсен «не хотел называть до времени»: как выяснилось, товарищ министра и один сенатор, оба состоявшие с Нартовым в переписке по делам археологического общества и оба, судя по содержанию писем, интересовавшиеся исключительно сметами на раскопки в Херсонесе.

Оставались двое.

Первый — некая контора в Лондоне, приславшая покойному за год три письма на английском языке, вежливых и уклончивых: фирма, торгующая предметами искусства, свидетельствует своё почтение и осведомляется, не пожелает ли господин Нартов уступить отдельные предметы из своего собрания. Морозов, прочитав перевод, отметил и подчеркнул фамилию отправителя: «Ratke & Son». Старый знакомый.

Второй корреспондент значился безымянно: три письма, отправленные из Петербурга, без обратного адреса, доставленные не почтой, а с посыльным, — экономка их помнила и потому они попали в список.

— Эти где? — спросил Морозов.

— Нет их, — сказал Свешников. — Ни в столе, ни в картонах. Я сам смотрел дважды.

— Стало быть, взяли и их.

— С него и начнём, — сказал Свешников про студента.

— С него и начнём, — согласился Морозов. — Только не так, как вы думаете.

Плужина он допрашивал не в отделении, а в самом кабинете Нартова, среди витрин и книг, — приём старый, проверенный: человек, приведённый на место, где он работал, отвечает вдвое подробнее.

Студент оказался длинным, сутулым, в очках, с руками в чернилах, и на вопросы отвечал с той обстоятельностью, какая бывает у людей, привыкших писать под диктовку.

Пришёл в семь. Приносил переписанную статью и корректуру. Ушёл в половине девятого. Аркадий Севастьянович был в обыкновенном расположении духа, разве что рассеян: два раза переспросил одно и то же.

— Он вас ждал в тот вечер?

— Мы условились накануне.

— А кроме вас, он кого-нибудь ждал?

Плужин подумал.

— Кажется, да, — сказал он. — Я собирался уходить, а он посмотрел на часы и сказал: ступайте, Никодим Ефремович, мне ещё сидеть. И, знаете, он при этом убрал со стола бумаги. Он всегда работал в беспорядке, а тут сложил стопкой и убрал. Я тогда подумал: ага, значит, кто-то придёт.

Морозов посмотрел на стол, где до сих пор лежала стопка бумаг, сложенная углом к углу.

— Что за корректуру вы принесли?

— Статью о пряжках. Он её печатал в «Записках».

— И статья лежит на столе не дописанная, — сказал Морозов. — Он к ней вернулся после вашего ухода и оборвал на середине фразы. Стало быть, гость пришёл позже. Никодим Ефремович, в котором часу вы вышли на улицу и не видали ли кого у дома?

Студент замялся.

— Видал, — сказал он. — На той стороне, у ограды, стоял человек. В пальто. Я на него посмотрел, потому что он стоял без дела: не курил, не ждал извозчика — просто стоял и смотрел на наши окна. Я его лица не разглядел, темно уж было.

— О чём говорили с покойным?

— О статье, — сказал Плужин. — И о будущем годе: он собирался летом ехать.

— Куда?

— В Сибирь, — сказал студент. — На Иртыш. Он второй год об этом говорил.

Морозов не переменился в лице, но записал это первым.

— Зачем?

— Он хотел найти место, — сказал Плужин. — Место, где отец его копал в девятьсот втором году.

— Расскажите.

И Плужин рассказал — охотно, потому что рассказывать было интересно и потому что об этом с ним никто никогда не говорил.

Отец покойного, Севастьян Аркадьевич Нартов, был горный инженер, служивший в Западной Сибири по золотопромышленным делам. Человек он был учёного склада, состоял в переписке с Академией и в свободное время занимался древностями: собирал по округе то, что находили мужики. В девятьсот втором году, летом, он предпринял на свой счёт небольшую поездку — «раскопки» назвать это было бы слишком громко — к кургану, о котором ему сообщили местные.

— Отчего же он не заявил в Археологическую комиссию? — спросил Свешников. — На раскопки, сколько я знаю, требуется открытый лист.

— Требуется, — сказал студент. — Аркадий Севастьянович и сам об этом сокрушался: отец, говорит, поступил не по правилам, оттого и печатать теперь неловко. Но там ведь как было: курган уже раскопали до него. Бугровщики. Он приехал на разрытое.

Морозов насторожился.

— То есть он не первый там копал?

— В том-то и дело-с, — сказал Плужин. — По его записям — а я их читал, я же их и переписывал, — он приехал и застал яму. И собрал то, что валялось, и то, что мужики ему принесли, потому что вещи из этого кургана к тому времени уже разошлись по округе. Он их выкупал. У него в тетради, я помню, счёт: столько-то заплачено такому-то за пряжку, столько-то за бляху.