— Дозвольте, ваше превосходительство. Я в корпусе седьмой год и по сектам работал в Пермской губернии два года. — Он повернулся к Морозову. — Всё, что вы описали, на секту не похоже. У секты, Александр Петрович, есть три признака: собрания, деньги снизу вверх и толкование. Люди сходятся, приносят, слушают учителя. А у вашего — всё наоборот: собраний нет, деньги идут сверху вниз — он платит одиннадцати старикам пособия, — и никакого учения он никому не проповедует. Он даже не объясняет своим людям, зачем собирает.

— Что же это тогда? — спросил Гельмерсен.

— Хозяйство, — сказал Свешников. — Ваше превосходительство, это устроено как хозяйство. Ищут по всей губернии, скупают, свозят в одно место, ведут учёт, платят пенсии тем, у кого взяли, содержат дом для тех, кто мешает. Так не веруют. Так собирают.

Морозов посмотрел на него и подумал, что недооценил ротмистра — а это в его ремесле ошибка, за которую платят.

— Хорошо, — сказал Гельмерсен, поднимаясь. — Александр Петрович, ваш доклад я приобщаю. О непредставлении вами сведений в апреле и июле составлю отдельную записку — не для наказания, а для порядка: ежели после кто-нибудь захочет вас на этом ловить, у меня будет бумага, что вы явились с повинной сами.

— Благодарю.

— Не благодарите. Такие бумаги, — сказал статский советник, — пишутся, знаете ли, в обе стороны.

Наблюдение за Гладковым дало результат на девятый день дела.

Приказчик ликвидированной фирмы жил тихо, обедал в ресторане, ходил по антикварным лавкам и трижды в неделю бывал в бане. И вот на девятый день, вечером, он поехал не в баню.

Он поехал на Николаевский вокзал.

Свешниковские филёры доложили к десяти вечера: господин прибыл на вокзал в восьмом часу, взял билет второго класса до Челябинска на поезд, отходящий одиннадцатого ноября, и вернулся в номера.

— Одиннадцатого, — сказал Свешников. — Через двое суток.

— Багаж?

— Заказал доставку на вокзал десятого. Два места.

Морозов встал и прошёлся по комнате.

— Лавр Никитич, — сказал он. — Теперь берём. Только берём не в номерах и не на улице. Берём на вокзале, при багаже.

— Отчего?

— Оттого, что человек, который увозит краденое из столицы за две тысячи вёрст, повезёт его при себе, — сказал Морозов. — В номерах он бумаги не держит, а в дорогу возьмёт: он же не сумасшедший — оставлять в Петербурге то, ради чего едет.

Взяли Гладкова десятого ноября, в четвёртом часу пополудни, на Николаевском вокзале, у багажной конторы, куда он лично привёз два места и стоял в очереди на приём.

Он не сопротивлялся. Он посмотрел на Свешникова, на двух филёров и на Морозова, вздохнул и сказал:

— Ну, значит, не судьба.

Багаж вскрыли при понятых, в вокзальном отделении жандармской полиции.

В первом месте — чемодане — лежали вещи обыкновенные: бельё, платье, сапоги, дорожный несессер.

Во втором — окованном сундучке, замок которого Гладков отпер сам своим ключом, — оказалось следующее.

Двести сорок рублей ассигнациями и золотом. Револьвер системы «бульдог» с патронами. Три письма на английском языке. Топографическая карта Тобольской губернии, старая, потрёпанная, с карандашными пометками. Планшет с чертёжной бумагой. Компас.

И тетрадь.

Толстая, в клеёнчатом переплёте, с завязками.

Морозов взял её в руки, развязал тесёмки и раскрыл на первом листе.

«Дневникъ поѣздки, начатый іюня 3 дня 1902 г. С. Нартовъ».

Он поднял глаза на Гладкова.

— Тимофей Прокофьевич. Откуда у вас эта тетрадь?

— Купил, — сказал Гладков.

— У кого?

— А вот тут, ваше высокоблагородие, — сказал приказчик и впервые за всё время посмотрел прямо, — я вам всё и расскажу. Потому как вы, я вижу, думаете, что я старика придушил. А я его пальцем не тронул и в дом к нему не входил. Мне тетрадь принесли.

— Кто?

— Не знаю, — сказал Гладков. — И это чистая правда, и вы её проверите. Третьего числа поутру, часов в девять, ко мне в номера постучали. Открываю — мальчишка, из уличных. Пакет и записка. В пакете тетрадь, в записке — цена: тысяча двести, деньги в четверг, в трактир на Лиговке, оставить у полового в конверте на имя Петрова.

— И вы заплатили?

— Заплатил, — сказал приказчик. — В четверг.

— За кота в мешке?

— За то, что я двенадцать лет ищу, — сказал Гладков и вдруг зло усмехнулся. — Я, ваше высокоблагородие, при фирме десять лет по провинции ездил и знаю цену бумагам. Мне за эту тетрадь в Лондоне заплатили бы двадцать тысяч. Только Лондона больше нет: хозяин помер, сын всё бросил и уехал. Так что я теперь сам по себе.

— И собрались копать.

— И собрался копать, — сказал он просто. — А что мне делать? Мне тридцать девять лет, места нет, ремесла нет. Зато есть карта.

Морозов сидел и слушал, и по всему выходило, что человек говорит правду: и по интонации, и по тому, как охотно он сдавал главное — намерение, — и как упирался в единственном пункте, который его губил.

— Кто вам мог прислать тетрадь? — спросил он. — Вы, Тимофей Прокофьевич, ответьте не «не знаю», а подумайте. Тот, кто прислал, знал три вещи: что тетрадь существует, что вы ищете это место двенадцатый год и что у вас есть тысяча двести рублей. Кто в Петербурге знает всё это вместе?

Гладков думал долго.

— Никто, — сказал он наконец. — Вот вам крест: никто. О том, что мы искали место, знали в фирме трое: старик, сын и я. Старик помер, сын в Париже.

— Значит, четвёртый.

— Значит, четвёртый, — согласился приказчик и вдруг посерел. — Ваше высокоблагородие... а ведь он меня и подвёл. Ведь если б я не взял тетрадь — я бы нынче ехал пустой, и вы бы меня не тронули.

— Вы бы и не поехали, — сказал Морозов.

Проверка заняла двое суток и подтвердила Гладкова целиком.

Половой в трактире на Лиговке помнил конверт на имя Петрова: такой оставляли, такой забирали, и забирал не сам господин, а мальчишка. Мальчишку не нашли — их в этом городе тысячи.

С вечером второго ноября вышло и того лучше. Швейцар номеров показывал, что Гладков ушёл в восьмом часу и вернулся под утро, — и это было правдой, только провёл он ту ночь не на Английском проспекте, а в Стрельне, в загородном ресторане, где сидел с двумя такими же оставшимися без места приказчиками и где его помнил метрдотель, потому что компания заказала два ужина и не расплатилась с первого раза.

— Отчего же вы сразу не сказали? — спросил Свешников с досадой.

— А вы меня и не спрашивали, — сказал Гладков. — Вы меня взяли и спросили, где тетрадь.

Ротмистр посмотрел на Морозова, и на лице у него было то самое выражение, которое сам Морозов испытывал уже трижды за этот год: досада человека, которому в руки положили удобного виновного, а он его выронил.

— Стало быть, у нас опять никого, — сказал Свешников.

— У нас опять неустановленное лицо, — сказал Морозов. — Только на этот раз, Лавр Никитич, оно сделало нечто, чего не делало одиннадцать лет.

— Что же?

— Оно продало улику. Взяло тысячу двести рублей за тетрадь, из-за которой задушен человек, и продало её тому, кто немедля собрался ехать копать. Подумайте, зачем.

Свешников подумал.

— Чтобы деньги.

— У него их довольно.

— Чтобы кто-то поехал вместо него?

— Ближе, — сказал Морозов. — А теперь совсем близко: чтобы кто-то поехал и был на месте пойман.

Тетрадь Морозов приобщил к делу как вещественное доказательство и, приобщив, попросил у Гельмерсена дозволения работать с нею на дому, под расписку. Дозволение вышло со скрипом и с условием: читать при ротмистре.

Условие Морозов обошёл честно — прочёл дважды. Первый раз при Свешникове, в отделении, вслух, ровно и скучно, пропуская мимо ушей собственное сердцебиение. Второй раз ночью, один, при лампе, до четырёх часов.

Это была тетрадь в двести с лишним страниц, писанная твёрдым инженерным почерком, с чертежами на полях и вклеенными зарисовками. Сначала шла дорога, потом сама работа — обстоятельная, скучная, добросовестная: обмеры, зарисовки ямы, описание слоёв, счёты с мужиками.