Переднее колесо у второй телеги обоза было закреплено криво. Не сказать чтобы сильно, обод гулял на пол-ладони, телега катилась себе и катилась, и до места, скорее всего, докатится без приключений, вот только глаз у Корша начал дергаться еще в лагере, до выхода, и за половину дневного перехода дергаться так и не перестал.

Хозяин телеги шагал рядом с этим безобразием и в ус не дул, ему хоть бы что, а Корш плелся в двадцати шагах позади, смотрел, как обод на каждом обороте виляет в сторону, и боролся с желанием догнать, остановить обоз и, нет, не оторвать это колесо, а приладить его на место.

Шел он в толпе серых потерянных мужиков, каких нынче полно на любой дороге, кто с котомкой, кто с семьей и скарбом на плечах, и все они тянулись за торговым обозом на север, за работой и лучшей долей. Корш среди них не выделялся ничем, и это, пожалуй, единственное, что за последние дни его радовало.

Если уж по бумагам, то звали его Коршеван, хотя бумаг при нем сейчас не водилось никаких, в этом и заключался весь замысел. Годами он подобрался к той черте, за которой служивому человеку полагается покой и домик в пригороде столицы, выглядел сухоньким низкорослым мужичком с залысиной и короткой бородкой, и внешность эта его устраивала полностью, поскольку не запоминалась никому.

Бородку, правда, для нынешнего дела пришлось слегка отпустить, и она теперь топорщилась и чесалась, зато вместе со столичным лоском пропал и последний намек на род занятий. Обычно Корш ходил выглаженным и в начищенных до блеска черных сапогах, а сейчас на нем висела чужая одежонка не по размеру, заранее изношенная и старательно извалянная в дорожной грязи, на ногах топорщились разбитые башмаки, и от прежнего Коршевана остался только взгляд, но это он как раз умел прятать лучше всего остального.

В Северан он прибыл тихо, без объявлений, в сопровождении своих бойцов. Тем был отдан простой приказ: расселиться за стенами и пообтереться среди людей, а через некоторое время небольшими группами подтянуться к деревне. Сам же Корш поступил иначе. Знаки отличия он оставил бойцам, из всего казенного прихватил лишь королевский значок, по которому любой грамотный человек в этих землях узнает его истинные полномочия, и значок этот теперь лежал зашитым за пазухой, поближе к сердцу.

К любому делу Корш подходил со всей ответственностью, за это его в свое время и заметили, и за это же в итоге сделали особым дознавателем. Хотя, положа руку на сердце, одной ответственности тут мало, особым не стать, если ты не практик, а у Коршевана путь как раз подходящий.

Путь Порядка, так он его называет сам, поскольку настоящего названия ему за всю жизнь никто так и не подсказал. Ничего громкого в этом пути нет, лжи он не видит, молний не мечет. Он просто замечает, когда что-то неправильно. Криво прибитая доска или цифра, которая в отчете стоит не на своем месте, все это Корш видит раньше и яснее других, а уж выводы дальше делает голова, и голову, в отличие от пути, он тренировал сам. В остальном же путь приносит в основном неудобства. Вот колесо у телеги закреплено криво, не отцентровано, катиться оно может еще сто лет, а глаз дергается, и хочется подойти и исправить, и так во всем, от чужих заборов до королевских указов.

Отчеты по здешним землям он изучил еще в дороге, сидя в карете, стопка за стопкой. Читать в тряске неудобно, зато время не пропадает даром, а тряски на северных трактах отсыпано щедро, на три жизни хватит. Из отчетов выходило, что край тут неспокойный и тракт кишит лихими людьми и зверьми, что деревня, куда он направляется, разорена нашествием зверья и еле дышит, а Северан вот-вот захлебнется беженцами и полыхнет.

Всякую бумагу Корш по давней привычке раскладывал в голове по трем папкам, и назывались они просто: бред, слухи и факты. Система нехитрая, зато за тридцать лет службы ни разу не подвела. В папку фактов попадает только то, что он видел сам или что подтверждено дважды из разных мест, в слухи идет все рассказанное с чужих слов, ну а в бред отправляется то, что противоречит увиденному. Отчеты по прибытии на место обычно начинают расползаться по всем трем папкам одновременно, и весь вопрос лишь в том, какая наполнится первой.

Северан удивил его сразу. По всем расчетам, по всему опыту, город с таким числом беженцев обязан бурлить, с голодными толпами у ворот и ночными грабежами, со стражей, которая давно никуда не успевает. Вместо этого Корш увидел длинные унылые очереди, в которых стояли по полдня, и никто не лез вперед и не махал кулаками. Бабы с детьми уходили под крыши первыми, а мужики топтались и ждали.

Держалось все это, если присмотреться, на жесткой и местами жестокой дисциплине, но ведь держалось, а что выбора у людей все равно никакого, так порядок редко интересуется, нравится ли он тем, кого выстраивает. Пункт о неминуемых бунтах Корш аккуратно переложил из слухов в бред и сделал первую зарубку: составитель отчетов писал их, не выходя из теплой комнаты.

Тракт стал второй зарубкой, по бумагам здесь полагалось идти с оглядкой и молиться на каждом повороте, на деле же обоз за два дня трижды разминулся с армейскими разъездами, а единственной потерей похода числилась курица, сбежавшая у переселенцев на первой ночевке. Куда катится преступность в этом королевстве, если дознавателю и то не о чем написать в дневнике.

Слухи он начал собирать с первого же привала, вернее, собирать ничего и не пришлось, слухи здесь раздавали бесплатно и с добавкой. Мужики у костра спорили о Пороге со знанием дела, хотя ни один из них там не бывал.

— Говорю вам, там все плохо, — гнул свое бородатый в драном тулупе. — Зверье из леса поперло, деревню почти сожрало. Армия подошла в последний момент, отбила, что осталось. Кум слышал от обозника, а тот сам видел.

— Сам он видел… — хмыкнул сосед, помешивая варево. — А я слышал, там нынче стройка такая, что рук не хватает. Мастер у них объявился, из молодых, дома из жидкого камня поднимает. Платят, говорят, по десятке медяков в день, да еще и кормят.

— Ага, и золотой сверху за красивые глаза, — бородатый сплюнул в костер. — Где ж это видано, чтоб в деревне платили вдвое против города? Брехня.

— А чего ж ты тогда идешь, раз брехня?

— Ну а здесь что делать? — бородатый пожал плечами без всякой обиды. — Без работы на пустой каше я уже пухнуть начал. Брехня, не брехня, а ноги дармовые, дойду и погляжу.

Корш слушал, кивал в нужных местах и раскладывал услышанное по папкам. Зверье и спасительная армия легли в слухи, стройка со сказочной оплатой туда же, а по-хорошему просилась она и в бред, шесть медяков в день считались потолком даже в Северане, и кто в здравом уме станет платить землекопу больше? Для себя он отметил другое: о деревне Порог говорил каждый второй костер, причем с нескрываемой и даже жадной надеждой. Так о разоренных дырах не говорят.

На второй ночевке он все-таки не выдержал. Дождался, пока обозники усядутся к котлу, подошел к телеге, подбил клинья и затянул крепление как положено. Возился в темноте на ощупь, зато глаз отпустило сразу, будто занозу вынули. Хозяин телеги утром долго ходил вокруг колеса, скреб затылок и вслух благодарил дорожных духов, а Корш стоял в сторонке и делил с духами заслуженную славу. Пусть их, духов не жалко, зато катится теперь ровно.

К исходу третьего дня дорога завернула к реке, и обоз по одному потянулся через мост, если это сооружение еще имело право так называться. Бревна прогнили насквозь, перила держались на честном слове и паре гвоздей, а мелкая безобидная речушка внизу терпеливо ждала своего часа.

Занятно, что глаз у Корша даже не дернулся, видимо, путь Порядка, взглянув на это сооружение, понял, что исправлять тут нечего, сдался и отвернулся. Зато мост стал первым пунктом, который полностью совпал с отчетами, и Корш испытал к гнилым бревнам что-то вроде благодарности, хоть какая-то бумага в этом деле не соврала.