Перешептываніе было вызвано отчасти болѣе или менѣе рѣдкимъ событіемъ, а именно, появленіемъ новыхъ лицъ: судьи Татшера, котораго сопровождалъ какой-то очень старый, разслабленный человѣкъ, — самъ судья былъ красивый, статный джентльменъ среднихъ лѣтъ, съ просѣдью, — и представительной леди, очевидно, супруги судьи. Эта дама вела за руку дѣвочку. Томъ волновался все время, колебался, раскаивался, мучился угрызеніями совѣсти, не смѣлъ взглянуть на Эми Лауренсъ, не могъ перенести ея любовнаго взгляда. Но едва только онъ увидѣлъ вошедшую дѣвочку, душа его мгновенно переполнилась блаженствомъ, и онъ тотчасъ же началъ «выставляться», какъ только могъ, то есть мучилъ мальчиковъ, дергалъ ихъ за волосы, строилъ гримасы, словомъ, продѣлывалъ все, что только можетъ прельстить дѣвицу и вызвать ея одобреніе. Къ его восторгу примѣшивалась только одна горечь: воспоминаніе объ униженіи, испытанномъ имъ въ саду этого ангела; но и этотъ песочный наносъ смывался волнами нахлынувшаго и затоплявшаго его благополучія. Посѣтителямъ была отведена почетная скамья, и м-ръ Уальтерсъ, покончивъ свою рѣчь, тотчасъ же представилъ имъ школу. Джентльменъ среднихъ лѣтъ оказался высокопоставленною особой: онъ былъ не менѣе, какъ самъ областной судья, — самое высшее изъ существъ, когда-либо встрѣчавшихся дѣтямъ, — и они старались представить себѣ, изъ чего такіе бываютъ, и имъ почти хотѣлось, чтобы онъ зарычалъ, хотя въ тоже время они и побаивались этого. Онъ прибылъ изъ Константинополя, стало быть, изъ-за двѣнадцати миль, — поѣздилъ, повидалъ свѣтъ, значитъ, — вотъ, этими самыми глазами смотрѣлъ на областную судебную палату, у которой, разсказываютъ, крыша выложена жестью. О благоговѣніи, внушаемомъ такими мыслями, явно свидѣтельствовали выразительная тишина и ряды уставившихся глазъ. Это былъ самъ главный судья Татшеръ, братъ здѣшняго стряпчаго! Джэффъ Татшеръ выскочилъ тотчасъ впередъ, чтобы выказать свою короткость съ великимъ человѣкомъ и внушить зависть всей школѣ. Какой мелодіей прозвучали бы для него перешептыванія:
— Смотри на него, Джимъ! Онъ идетъ туда… Гляди же, говорятъ! Онъ хочетъ пожать у него руку… Вотъ и жметъ руку… Ахъ, чтобъ его!.. Хотѣлось бы тебѣ быть на его мѣстѣ?…
М-ръ Уальтерсъ сталъ «выставляться» посредствомъ всякой оффиціальной суеты и дѣятельности, дѣлалъ распоряженія, произносилъ приказанія, выстрѣливая этимъ по всѣмъ направленіямъ, туда, сюда и всюду, гдѣ только представлялась ему мишень. Библіотекарь «выставлялся», носясь во всѣ стороны съ кипами книгъ, и егозя съ обычнымъ наслажденіемъ всякаго мелкотравчатаго начальства. Молодыя учительницы «выставлялись», нѣжно склонясь надъ учениками, которыхъ трепали еще очень недавно, ласково грозили пальчикомъ непокорнымъ и гладили по головкѣ послушныхъ съ любовью. Молодые учителя «выставлялись», выражая легкими выговорами и другими признаками соблюденіе своего авторитета и точное пониманіе дисциплины. При этомъ большинству наставниковъ обоего пола вдругъ понадобилось заглядывать въ библіотеку, по сосѣдству съ каѳедрой, и даже повторять это по два и по три раза (съ явною досадою на лицѣ). Маленькія дѣвочки «выставлялись» на разные лады, а мальчики такъ, что воздухъ скоро наполнился бумажными пыжами и шумомъ возни. И превыше всего этого возсѣдалъ великій мужъ и озарялъ все помѣщеніе своею величественною судейскою улыбкой и грѣлся подъ солнцемъ своей собственной вельможности, потому что, вѣдь, и онъ самъ «выставлялся». Для полнаго блаженства м-ра Уальтерса не хватало только возможности наградить кого-нибудь Библіей-преміей и вывести на сцену чудо-ученика. У нѣкоторыхъ дѣтей были желтые билетики, но въ недостаточномъ количествѣ; онъ уже навелъ справки между перворазрядниками. Чего не далъ бы онъ теперь за того нѣмецкаго мальчика, разумѣется, не поврежденнаго еще!
И вотъ, въ эту минуту, когда всякая надежда уже пропала, Томъ Соуеръ выступилъ впередъ съ девятью желтыми билетиками, девятью красными, десятью синими и потребовалъ Библію! Это былъ громовой ударъ среди яснаго неба. Уальтерсъ не ожидалъ бы такого требованія отъ подобнаго лица въ теченіе десяти лѣтъ! Но дѣлать было нечего: предъявлялись подлинные билетики, отвѣчавшіе за себя. Томъ былъ поэтому приведенъ туда, гдѣ сидѣли судья и другіе избранники, и великая вѣсть была возвѣщена изъ этого главнаго штаба. Это было самою ошеломляющею новостью за послѣдніе десять дней и произведенное ею впечатлѣніе было такъ сильно, что оно вознесло новаго героя на одну высоту съ представителемъ правосудія, и школѣ пришлось созерцать два чуда, вмѣсто одного. Всѣ мальчики терзались завистью, причемъ испытывали наибольшую горечь тѣ, которые поняли слишкомъ поздно, что сами способствовали этой ненавистной побѣдѣ, продавъ тому свои билетики за тѣ сокровища, которыя онъ набралъ, торгуя позволеніями на окраску забора. Они презирали самихъ себя, какъ простаковъ, поддавшихся низкому обману, ковамъ змѣи подколодной!
Премія была выдана Тому со всею торжественностью, которую суперинтендентъ могъ только измыслить въ данныхъ обстоятельствахъ, но въ ней была нѣкоторая натянутость, потому что бѣдняга чувствовалъ инстинктивно, что тутъ было что-то неладно, какая-то тайна, которая, быть можетъ, и не вынесла бы свѣта. Было просто немыслимо предположить, чтобы этотъ мальчикъ могъ собрать двѣ тысячи сноповъ библейской мудрости въ свою житницу… ему не управиться бы и съ одною дюжиной, это было внѣ сомнѣнія. Эми Лауренсъ радовалась и гордилась, и старалась, чтобы Томъ замѣтилъ это у нея на лицѣ; но онъ не смотрѣлъ на нее. Она изумлялась, потомъ смутилась… въ душу ей закралось легкое подозрѣніе; оно изгладилось… появилось снова… Она стала наблюдать… одинъ мимолетный взглядъ открылъ ей многое… и тогда сердце у нея надорвалось, она почувствовала ревность, злобу, слезы выступили у нея, она возненавидѣла всѣхъ, и Тома въ особенноcти, какъ ей казалось.
Томъ былъ представленъ судьѣ, но языкъ прилипъ у него къ гортани, дыханіе захватило, сердце замирало… частью по причинѣ подавляющаго величія этого человѣка, главнымъ же образомъ потому, что это былъ «ея» отецъ. Онъ былъ готовъ упасть ницъ передъ нимъ и поклоняться ему, какъ божеству, будь только это незамѣтно. А судья положилъ ему руку на голову, назвалъ его славнымъ мальчуганомъ и спросилъ какъ его зовутъ? Онъ запнулся, подавился и выговорилъ насилу:
— Томъ.
— О, нѣтъ, не Томъ… какъ надо?..
— Томасъ.
— Вотъ, это такъ. Но къ этому еще что-нибудь, думаю я? Оно хорошо, но есть же у тебя еще названіе и ты скажешь его мнѣ, не такъ-ли?
— Скажи свою фамилію, Томасъ, и говори этому джентльмену «сэръ», — сказалъ Уальтерсъ. — Не забывай приличія.
— Томасъ Соуеръ… сэръ.
— Вотъ оно! Ты хорошій мальчикъ. Прекрасный мальчикъ. Настоящій молодчина. Двѣ тысячи стиховъ, это не шутка; это даже очень, очень много. Но тебѣ никогда не придется раскаяваться въ томъ, что ты трудился ихъ заучивать, потому что знаніе дороже всего на свѣтѣ; только оно создаетъ великихъ людей и добрыхъ людей, и ты самъ будешь когда-нибудь великимъ и добрымъ человѣкомъ, Томасъ, и тогда ты оглянешься на прошлое и скажешь: «Я обязанъ всѣмъ этимъ моей дорогой воскресной школѣ въ моемъ дѣтствѣ; моимъ любезнымъ наставникамъ, которые пріохотѣли меня къ ученью; моему доброму суперинтенденту, ободрявшему меня и надзиравшему за мной, и подарившему мнѣ прекрасную Библію, роскошную и изящную Библію въ мое полное употребленіе и мою личную собственность. Да, я обязанъ всѣмъ данному мнѣ правильному направленію! Вотъ, что ты скажешь, Томасъ, и ты не промѣняешь этихъ двухъ тысячъ стиховъ ни на какія деньги… нѣтъ, никакъ не захочешь!.. — Ну, а теперь ты не откажешься разсказать мнѣ и этой леди что-нибудь изъ того, чему ты учился?… — Я знаю, что не откажешься… потому что мы радуемся на маленькихъ мальчиковъ, которые хорошо учатся. Такъ, вотъ: ты знаешь, разумѣется, имена всѣхъ двѣнадцати апостоловъ. Можешь ты мнѣ назвать двухъ, избранныхъ первыми?
Томъ тормошилъ себѣ пуговицу и стоялъ насупясь. Онъ краснѣлъ и уставился въ полъ. Сердце м-ра Уальтерса дрогнуло; онъ думалъ:- Этотъ мальчикъ не способенъ отвѣтить на малѣйшій вопросъ. Что это судьѣ вздумалось экзаменовать его?.. — Онъ сознавалъ, однако, что ему надобно что-нибудь сказать, и проговорилъ:
