Томъ перенесъ наказаніе и воротился на свое мѣсто безъ особеннаго унынія, думая, что, можетъ быть, онъ въ самомъ дѣлѣ самъ опрокинулъ чернильницу на свою книгу, какъ-нибудь зазѣвавшись. Если онъ отпирался, то лишь по формѣ, для соблюденія обычая, и не поступился своимъ отрицаніемъ, такъ сказать, изъ принципа.

Прошелъ цѣлый часъ, учитель дремалъ, сидя на своемъ тронѣ, въ воздухѣ стояло усыпляющее гудѣнье; но мало по малу м-ръ Доббинсъ началъ потягиваться, зѣвнулъ, потомъ отперъ свой столъ, запустилъ въ него руку, но только долго, какъ бы не рѣшался, вынуть-ли книгу или нѣтъ? Ученики поглядывали на него безучастно, но были среди ихъ двое, которые зорко слѣдили за всѣми его движеніями. М-ръ Доббнисъ повертѣлъ разсѣянно свою «Анатомію»; наконецъ, вытащилъ ее и усѣлся читать.

Томъ бросилъ взглядъ на Бекки. Ему вспомнился беззащитный, загнанный зайчикъ, на котораго нацѣливалось ружье. Въ эту же минуту всякое воспоминаніе о разрывѣ съ Бекки исчезло изъ его головы. Надо было придумать что-нибудь, сейчасъ же, въ это мгновеніе! По самая настоятельность этого лишала его возможности собраться съ мыслями… Вотъ! Придумалъ! Надо броситься къ Доббину, вырвать у него книгу и убѣжать!.. Но онъ поколебался съ минуту, потому время было уже потеряно: учитель раскрылъ книгу. О, если бы можно было воротить случай назадъ! Нѣтъ, было уже поздно и всякій путь спасенія для Бекки былъ отрѣзанъ. Еще мгновеніе и м-ръ Доббинсъ обвелъ глазами всю школу…и передъ этимъ взглядомъ потупились всѣ ученики, потому что въ немъ было нѣчто, наполнявшее страхомъ и сердца невинныхъ. Натступило молчаніе, въ продолженіи котораго можно было счесть до десяти; учитель насыщалъ себя гнѣвомъ; потомъ онъ прогремѣлъ:

— Кто изорвалъ эту книгу?

Все замерло. Можно было бы разслышать паденіе иголки. Молчаніе длилось и тогда онъ началъ всматриваться въ каждое лицо, ища въ немъ улики.

— Бенджаминъ Роджерсъ, ты разорвалъ книгу?

Отрицаніе. Новое молчаніе.

— Джозефъ Гарперъ, ты?

Опять отрицаніе. Волненіе Тома росло подъ медленною пыткою этого розыска. Перебравъ ряды мальчиковъ, учитель подумалъ съ минуту, потомъ обратился къ дѣвочкамъ:

— Эми Лауренсъ?.

Она трясетъ головою.

— Грэси Миллеръ?..

Тотъ же знакъ.

— Сюзаннъ Гарперъ, вы разорвали книгу?

Снова отрицаніе. Слѣдующей ученицей была Бекки Татшеръ. Томъ дрожалъ съ головы до ногъ отъ ожиданія, сознавая безвыходность положенія…

— Ребекка Татшеръ… (Томъ взглянулъ ей въ лицо: оно было блѣдно отъ ужаса) вы изорвали… Нѣтъ, глядите мнѣ прямо въ глаза. (Она подняла руки съ мольбою). Вы изорвали эту книгу?..

Въ головѣ Тома пронеслось молніей вдохновеніе. Онъ вскочилъ на ноги и крикнулъ:

— Изорвалъ я!..

Вся школа оцѣпенѣла при такомъ безуміи. Томъ простоялъ съ минуту, стараясь придти въ себя, а потомъ, когда онъ выступилъ впередъ для перенесенія наказанія, то благодарность и обожаніе, которое онъ прочелъ въ глазахъ бѣдной Бекки, показались ему достаточнымъ вознагражденіемъ и за сотню «дранья». Вдохновляясь величіемъ своего собственнаго подвига, онъ вытерпѣлъ, безъ малѣйшаго крика, самую безпощадную изъ всѣхъ расправъ, къ которымъ когда-либо прибѣгалъ м-ръ Доббинсъ; выслушалъ съ равнодушіемъ и добавочный жестокій приказъ: оставаться еще два часа въ школѣ послѣ окончанія классовъ. Онъ зналъ, кто будетъ ждать у порога конца его «высидки» и не будетъ считать этого потерею времени!

Ложась спать въ этотъ вечеръ, Томъ обдумывалъ планъ отмщенія Альфреду Тэмпль, потому что Бекки съ стыдомъ и раскаяніемъ разсказала ему все, не утаивъ и своего собственнаго предательства. Но даже мстительныя мысли заслонились у Тома болѣе пріятными, и онъ заснулъ, какъ бы слыша надъ собою послѣднія слова Бекки:

— О, Томъ, какъ могъ ты быть великодушенъ до такой степени!

Приближались каникулы. Учитель, всегда очень строгій, становился еще строже и придирчивѣе, потому что хотѣлъ, чтобы его школа отличилась въ день экзамена. Его линейка и розга рѣдко оставались теперь въ бездѣйствіи, — по крайней мѣрѣ, среди младшаго класса. Только самые взрослые ученики и молодыя особы, восемнадцати или девятнадцати лѣтъ, избѣгали «дранья». А дранье м-ра Доббинса было очень чувствительное, потому что, хотя подъ его парикомъ и скрывалась совершенно безволосая, блестящая лысина, но самъ онъ былъ человѣкъ средняго возраста, нисколько еще не утратившій своей мускульной силы. По мѣрѣ приближенія знаменательнаго дня, Доббинсъ обнаруживалъ всѣ свои тираническія наклонности, находя какое-то мстительное удовольствіе въ наложеніи наказаній за малѣйшія провинности. Слѣдствіемъ этого было то, что самые маленькіе ребята проводили дни въ страхѣ и мученіяхъ, а ночи въ изобрѣтеніи средствъ къ отплатѣ за это. Они не пропускали ни одного случая насолить учителю. Но онъ стоялъ за себя и возмездіе за каждую удавшуюся продѣлку было такъ чувствительно и грозно, что мальчики оказывались всегда побѣжденными въ битвѣ. Наконецъ, они составили общій заговоръ, выработали планъ, обѣщавшій блестящій успѣхъ, и привлекли къ участію въ немъ сына живописца, рисовавшаго вывѣски. Онъ обѣщалъ имъ съ большимъ удовольствіемъ свое содѣйствіе, потому что учитель, столовавшійся въ его семьѣ, успѣлъ внушить ему уже немало поводовъ къ злѣйшей ненависти. Жена учителя должна была уѣхать къ кому-то на дачу на-дняхъ, такъ что ничто не могло помѣшать выполненію плана. М-ръ Доббинсъ всегда «накачивался» передъ какими-нибудь торжественными случаями, и мальчикъ завѣрялъ, что успѣетъ «продѣлать штуку» вечеркомъ, наканунѣ экзаменовъ, когда его милость возведетъ себя до настоящей точки и задрыхнетъ у себя въ креслѣ. Потомъ онъ его разбудитъ, какъ разъ въ ту минуту, когда уже пора идти экзаменовать, а самъ убѣжитъ въ школу.

Многообѣщающій вечеръ наступилъ. Ровно въ восемь часовъ, школьное зданіе, украшенное цвѣточными вѣнками и гирляндами, роскошно засвѣтилось огнями. Учитель возсѣдалъ на своемъ тронѣ, поставленномъ на высокую эстраду, вмѣстѣ съ его чернымъ письменнымъ столикомъ. Онъ казался въ порядочномъ градусѣ. Прямо передъ эстрадою стояло шесть скамеекъ, по сторонамъ еще по три; на всѣхъ ихъ сидѣли почетные мѣстные жители и родственники учениковъ. Слѣва, за толпою обывателей, былъ воздвигнутый временный помостъ, на которомъ находились ученики, подлежавшіе публичному испытанію: кучка маленькихъ ребятъ, вымытыхъ и пріодѣтыхъ до нестерпимаго для нихъ благоприличія; за ними толкались неуклюжіе подростки и красовались, бѣлоснѣжными рядами, отроковицы и дѣвы въ батистовыхъ и кисейныхъ платьяхъ, замѣтно чванившіяся своими голыми руками въ старинныхъ бабушкиныхъ браслетахъ, розовыми и голубыми бантиками и цвѣтами, приколотыми къ ихъ волосамъ. Остальное пространство въ комнатѣ было занято учениками, не принимавшими участія въ состязаніи.

Представленіе началось. Крошечный мальчуганъ выступилъ впередъ и началъ робко бормотать: «Не ждали вы, что малютка такой выступить смѣло передъ толпой» и пр., сопровождая эту декламацію такими же однообразными и, вмѣстѣ съ тѣмъ, судорожными движеніями, которыя могла бы дѣлать машина, — нѣсколько попорченная, разумѣется. Онъ пробрался, однако, благополучно до конца, хотя прострадалъ ужасно, и удостоился единодушныхъ рукоплесканій, когда отвѣсилъ деревянный поклонъ и удалился.

Маленькая, зардѣвшаяся отъ стыда дѣвочка пролепетала: «У Мэри была овечка» и пр., сдѣлала внушающій состраданіе реверансъ, получила свою долю апплодисментовъ и усѣлась на мѣсто, сконфуженная и счастливая.

Томъ Соуеръ выступилъ съ заносчивою самоувѣренностью и началъ декламировать высокопарно на неистощимую и непоколебимую тему «Свободу ищу я одну или смерть», размахивая руками съ великолѣпнѣйшимъ бѣшенствомъ, но вдругъ запнулся на половинѣ. Смертельный ужасъ, — ужасъ забывшаго роль актера, — охватилъ его; ноги у него подкосились, онъ былъ готовъ упасть. Состраданіе зрителей къ нему выражалось ясно, это была правда, — но также ясно выражалось и ихъ безмолвіе, а оно было ему еще тяжелѣе ихъ состраданія. Учитель нахмурился и это довершило пораженіе: Томъ поборолся еще немного и потомъ отступилъ, проигравъ битву окончательно. Слабая попытка къ рукоплесканію замерла тотчасъ же.