— А для чего же?

— Мнѣ хотѣлось дать вамъ знать, что вы напрасно тревожитесь и что мы не утонули.

— Томъ, Томъ, не было бы конца моей душевной радости, если бы я могла вѣрить тому, что у тебя была такая добрая мысль" но я знаю, что ея не было… и самъ ты это знаешь.

— Право же, тетя, я хотѣлъ… Прирости мнѣ къ этому мѣсту, если я не хотѣлъ!

— О, Томъ, не лги… не лги. Ложь ухудшаетъ дѣло во сто разъ!

— Это не ложь, тетя, а сущая правда. Мнѣ хотѣлось успокоить васъ, я затѣмъ и пришелъ.

— Я отдала бы все на свѣтѣ, чтобы повѣрить тебѣ; это загладило бы тебѣ кучу грѣховъ, Томъ. Я обрадовалась бы тогда даже тому, что ты сбѣжалъ и продѣлалъ все дурное еще! Но это непослѣдовательно, Томъ: если за тѣмъ пришелъ, то отчего же ты не сказалъ, дитя мое?

— Видите-ли, тетя, когда зашла у васъ рѣчь о похоронной службѣ, мнѣ вдругъ пришло на мысль, что намъ славно будетъ придти въ церковь и притаиться, и мнѣ не хотѣлось такой штуки испортить. Вотъ почему я спряталъ кору опять въ карманъ и смолчалъ.

— Какую кору?

— А ту, на которой я вамъ написалъ, что мы отправились, чтобы стать пиратами. Я жалѣю, что вы тогда не проснулись, когда я поцѣловалъ васъ… честное слово, жалѣю!

Нахмуренное лицо тети Полли разгладилось и во взглядѣ ея промелькнула внезапная нѣжность.

— Ты поцѣловалъ меня, Томъ?

— Да, тетя.

— Въ самомъ дѣлѣ, Томъ?

— Въ самомъ дѣлѣ, тетя… Повѣрьте.

— Почему же тебѣ вздумалось поцѣловать, Томъ?

— Потому, что я люблю васъ, а вы такъ стонали и мнѣ было такъ грустно…

Слова звучали правдивостью. У старушки невольно дрогнулъ голосъ, когда она проговорила:

— Поцѣлуй меня опять, Томъ… А теперь, маршъ въ школу! Не надоѣдай мнѣ больше!

Лишь только онъ ушелъ, она бросилась къ шкафу и вынула изъ него изорванную куртку, въ которой Томъ воротился изъ своихъ похожденій. Но она остановилась, держа ее въ рукахъ.

— Нѣтъ, — говорила она себѣ, - не смѣю. Бѣдняжка, я знаю, что онъ солгалъ… но ложь-то благая, она такъ утѣшительна. Я надѣюсь, что Господь… я убѣждена, что Господь проститъ ему, что онъ солгалъ, потому что это сдѣлано отъ доброты сердечной. Но я не хочу удостовѣряться въ его лжи… не буду смотрѣть.

Она повѣсила куртку на мѣсто и постояла въ раздумьѣ съ минуту. Два раза протягивала она руку, чтобы снять вещь опять, и два раза отступала назадъ. Наконецъ, въ третій разъ, она рѣшилась, одобряя себя такой мыслью:

— Солгалъ съ доброй цѣлью… съ доброй цѣлью… и такая ложь не можетъ меня огорчить. — Она отыскала карманъ… Черезъ мгновеніе, она уже читала, сквозь слезы, написанные Томомъ на корѣ, и говорила:

— Я готова теперь простить мальчику цѣлый милліонъ грѣховъ!

Въ послѣднемъ поцѣлуѣ тети Полли было что-то смывшее съ души Тома всякую печаль; онъ былъ снова бодръ и веселъ. По дорогѣ въ школу, на лугу, ему посчастливилось встрѣтить Бекки Татшеръ. При своемъ новомъ настроеніи, онъ подбѣжалъ къ ней безъ всякаго колебанія и сказалъ:

— Я велъ себя очень подло сегодня, Бекки, и мнѣ досадно на это. Я уже болѣе никогда, никогда въ жизни, не буду поступать такъ. Помиримся, прошу васъ… Согласны?

Дѣвочка остановилась и взглянула ему въ лицо презрительно:

— Я буду вамъ очень благодарна, м-ръ Томасъ Соуеръ, если вы оставите меня въ покоѣ. Я не намѣрена разговаривать съ вами болѣе никогда!

Она отвернулась и прошла далѣе. Томъ былъ такъ пораженъ, что не нашелся даже отвѣтить ей: «Очень нуждаются въ васъ, мссъ Задери-носъ!», а потомъ подходящая для этого минута уже прошла. Онъ пошелъ въ школу, нахмурясь и очень сожалѣя о томъ, что Бекки не мальчикъ: задалъ бы онъ ей трепку! Она снова попалась ему на встрѣчу и онъ отпустилъ колкое замѣчаніе на ея счетъ. Она отвѣтила ему такимъ же порядкомъ и разрывъ сталъ окончательнымъ. Бекки была такъ озлоблена, что не могла дождаться, когда же «засядутъ» опять и Тому достанется за испорченный учебникъ. Если у нея было малѣйшее намѣреніе выдать Альфреда Тэмпля, то оно пропало послѣ обидныхъ словъ Тома.

Бѣдная дѣвочка не знала, какъ ее самое подстерегала бѣда. Учитель, м-ръ Доббинсъ, дожилъ до среднихъ лѣтъ, не удовлетворивъ своего честолюбія. Задушевною его мечтою было сдѣлаться докторомъ, но бѣдность присуждала его оставаться на всю жизнь учителемъ въ сельской школѣ. Онъ вынималъ, ежедневно, изъ своего письменнаго стола какую-то таинственную книгу и погружался весь въ ея чтеніе, когда не спрашивалъ учениковъ. Онъ держалъ эту книгу всегда подъ замкомъ. Не было ни одного школьника, который не томился бы желаніемъ заглянуть въ эту книгу, но это не удавалось никому. Каждый мальчикъ и каждая дѣвочка составляли свое представленіе о ней, но, при этомъ, не было и двухъ мнѣній схожихъ, а фактически добраться до истины было немыслимо, Въ этотъ разъ, проходя мимо учительскаго стола, Бекки замѣтила, что ключъ торчитъ въ замкѣ! Минута была драгоцѣнна. Бекки осмотрѣлась кругомъ, увидѣла, что она одна, и выхватила книгу. Заглавіе на оберткѣ: «Анатомія», какого-то профессора, не объясняло ей ровно ничего, и потому она стала перелистывать книгу. На первой же страницѣ ей представилась красивая раскрашенная гравюра, изображавшая человѣка. Въ это самое время какая-то тѣмъ заслонила свѣтъ: Томъ Соуеръ стоялъ на порогѣ и смотрѣлъ… Бекки быстро захлопнула «Анатомію», чтобы спрятать ее, но, второпяхъ, разорвала гравюру чуть не до половины. Она сунула книгу въ ящикъ, повернула ключъ, залилась слезами и крикнула съ яростью:

— Томъ Соуеръ, это болѣе чѣмъ низко съ вашей стороны, шпіонить за другими и смотрѣть на то, что они смотрятъ!

— Почему мнѣ было знать, что вы здѣсь что-то смотрите?

— Стыдитесь, Томъ Соуеръ!.. Вы хотите донести на меня!.. О, я несчастная, что мнѣ дѣлать!.. Меня высѣкутъ, а я никогда еще не была бита въ школѣ!

Она топнула своей маленькой ножкой и продолжала:

— Будьте такъ подлы, если желаете!.. А я знаю, что еще прежде случится. Подождите и увидите!.. Противный, противный, противный!.. — она выскочила изъ комнаты и убѣжала, зарыдавъ снова.

Томъ стоялъ неподвижно, ошеломленный такой бурной выходкой. Онъ думалъ:

— Что за глупый народъ эти дѣвочки! Никогда ее не били въ школѣ! Невидаль какая битье!.. Извѣстно, бабы; кожа нѣжна и сердце, что у курицы. Я-то, разумѣется, не донесу старику Доббинсу на эту дурочку, потому что могу ей отплатить чѣмъ-нибудь другимъ, безъ такой низости, но, все-таки, что же выйдетъ? Старикъ Доббинсъ станетъ спрашивать, кто разорвалъ книгу? Всѣ промолчатъ. Тогда онъ примется своимъ обычнымъ путемъ спрашивать всѣхъ по-очереди; и когда дойдетъ до настоящей виноватой, то угадаетъ и безъ ея словъ. У дѣвочекъ всегда можно узнать по лицу. Онѣ не умѣютъ себя выгородить. Быть ей битой. Да, плохо приходится Бекки Татшеръ, не отвертѣться ей… — Онъ поразмыслилъ еще, потомъ прибавилъ:- Ну и подѣломъ. Она порадовалась бы, если бы я такъ попался, пусть же сама отвѣдаетъ!

Онъ присоединился къ толпѣ школьниковъ, зѣвавшихъ по сторонамъ на дворѣ, но скоро учитель явился и всѣ «засѣли». Томъ не чувствовалъ особаго призванія къ занятіямъ и все поглядывалъ въ сторону дѣвочекъ; личико Бекки смущало его. Судя по всему, ему нечего было жалѣть ее, но далѣе этого безчувствія онъ не могъ идти; онъ не чувствовалъ ни малѣйшаго торжества. Когда же открылось, что учебникъ Тома испорченъ, мальчику стало уже не до чужихъ дѣлъ. Бекки какъ бы очнулась при этомъ изъ своей мрачной задумчивости и выразила большое участіе къ тому, что происходило. Она была увѣрена, что Тому никакъ не удастся оправдаться, если онъ и станетъ клясться, что не проливалъ чернилъ на свою книгу. И она не ошибалась: запирательство только ухудшило дѣло. Бекки полагала, что это ее порадуетъ, до вышло какъ-то не такъ. Въ самую роковую минуту, она чуть не вскочила, чтобы разсказать про Альфреда Тэмпль, но сдѣлала надъ собою усиліе и промолчала, «потому, — говорила она себѣ, - что онъ же хочетъ донести на меня, скажетъ, что это я разорвала гравюру. Такъ не промолвлю я ни слова, будь то даже для спасенія его жизни!»