И они пошли снова, безцѣльно, на-угадъ; имъ нечего было болѣе дѣлать: они могли только ходить, потому и ходили. Надежда воскресла въ нихъ вновь на нѣсколько времени, безъ всякаго основанія на то, впрочемъ, а единственно въ силу того, что она способна оживать, когда источникъ ея не изсякъ еще подъ вліяніемъ лѣтъ и знакомства съ неудачами.
Вскорѣ, Томъ взялъ у Бекки свѣчу и задулъ ее. Это бережливое соображеніе было очень знаменательно. Оно не нуждалось въ объясненіи. Бекки поняла, что это могло значить, и ея надежда снова исчезла. Она знала, что у Тома еще въ запасѣ цѣлая свѣча и три или четыре огарка… и, однако, онъ считалъ нужнымъ приберегать…
Мало по малу, усталость начала брать свое; они старались ее превозмочь, потому что было страшно сидѣть и отдыхать, когда время было такъ драгоцѣнно… Двигаться, въ какомъ-нибудь направленіи, хотя бы даже во всѣхъ направленіяхъ, значило, все же, дѣлать что-то, способное принести плоды. Но сидѣть, оставаться на мѣстѣ, значило призывать смерть и ускорить ея появленіе.
Однако, слабыя ножки Бекки отказались идти далѣе. Томъ сѣлъ рядомъ съ нею и они стали говорить о домѣ, о своихъ родныхъ, объ удобной постели и, главное, о дневномъ свѣтѣ. Бекки плакала, Томъ придумывалъ, чѣмъ бы ее успокоить, но всѣ его утѣшенія поизносились и походили на насмѣшку. Наконецъ, Бекки задремала отъ усталости; Томъ обрадовался этому. Онъ сидѣлъ, глядя на ея поникшее личико и видѣлъ, какъ оно смягчалось и принимало обычное выраженіе подъ вліяніемъ пріятныхъ сновидѣній; на немъ появилась улыбка и уже не сходила съ него. Одушевленныя миромъ черты навѣвали цѣлительный покой и на душу мальчика; онъ унесся въ своихъ мечтахъ къ прошлому, полузабытому… Онъ сидѣлъ, погрузясь въ эти думы, когда Бекки проснулась, весело посмѣиваясь, но этотъ смѣхъ замеръ на ея губахъ и смѣнился стономъ.
— О, какъ могла я заснуть!.. И лучше бы мнѣ уже вовсе не просыпаться!.. Нѣтъ, нѣтъ, Томъ! Не смотри такъ на меня! Я не стану болѣе говорить этого!
— Я былъ радъ, что ты уснула, Бекки. Ты отдохнула теперь и мы можемъ отыскать дорогу.
— Попытаемся, Томъ. Но что за чудную страну видѣла я во снѣ!.. Мы туда попадемъ.
— Можетъ быть; можетъ быть, и нѣтъ! Ободрись, Бекки, и пойдемъ искать снова.
Они встали и начали бродить, взявшись за руки; надежды у нихъ было мало. Сколько времени уже были они здѣсь? Они не могли этого разсчитать; имъ казалось, что протекли уже дни и недѣли, но этого не могло быть, потому что свѣчи ихъ еще не сгорѣли.
Спустя долго послѣ этого, — какъ долго? они не знали, — Томъ сказалъ, что имъ надо идти не стуча, и прислушиваться къ журчанью воды; было необходимо отыскать ключъ. Это имъ посчастливилось и Томъ рѣшилъ, что тутъ надо опять отдохнуть. Оба они страшно устали, но Бекки была готова идти еще немного далѣе и удивилась, когда Томъ не согласился на это! Она не понимала, что съ нимъ. Онъ прилѣпилъ свѣчу къ стѣнѣ глиной, потомъ оня сѣли и замолчали; только думали. Наконецъ, Бекки прервала молчаніе:
— Томъ, я такъ голодна!
Томъ вынулъ что-то у себя изъ кармана.
— Помнишь это? — спросилъ онъ.
Бекки почти засмѣялась:- Это нашъ свадебный пирогъ, Томъ!
— Да… и я жалѣю, что онъ величиною не съ бочку, потому что у насъ нѣтъ ничего болѣе съ собой.
— Я спрятала его за пикникомъ, чтобы положить себѣ подъ подушку, Томъ, какъ дѣлаютъ большіе съ своимъ свадебнымъ пирогомъ… а теперь, онъ…
Она не договорила. Томъ раздѣлилъ кусокъ на двѣ части и Бекки принялась ѣсть свою половину съ большимъ аппетитомъ, пока Томъ грызъ тоже свою. Холодной воды, чтобы запить эту трапезу, было вдоволь. Бекки стала опять предлагать Тому пойти далѣе. Онъ помолчалъ съ минуту, потомъ сказалъ:
— Бекки, въ состояніи ты вынести то, что я скажу?
Она поблѣднѣла, но увѣрила его, что перенесетъ все.
— Такъ, вотъ что, Бекки: мы должны остаться тутъ, гдѣ есть вода для питья… У насъ нѣтъ болѣе свѣчей, кромѣ этого огарочка!
Бекки разразилась слезами и жалобами. Томъ всячески старался ее утѣшить, но почти безуспѣшно. Вдругъ, она проговорила:
— Томъ!
— Что, Бекки?
— Должны же замѣтить наше отсутствіе и искать насъ!
— Замѣтятъ, разумѣется, и будутъ искать!
— Можетъ быть, уже и ищутъ, Томъ?
— Очень можетъ быть. Я надѣюсь, что такъ,
— А когда они могли схватиться насъ, Томъ?
— Я думаю, когда садились на паромъ.
— Но, Томъ, тогда могло быть уже темно… могли и не замѣтить, тутъ-ли мы.
— Не знаю… Но, во всякомъ случаѣ, твоя мама хватится же тебя, если ты не вернешься.
Испуганный взглядъ Бекки заставилъ его опомниться. Мать не ожидала ее домой въ эту ночь!.. Они умолкли и задумались. Черезъ минуту, новый взрывъ плача у Бекки доказалъ Тому, что и ее поразила та же мысль, что мучила и его: половина утра въ воскресенье могла пройти, прежде чѣмъ мистриссъ Татшеръ узнала бы о томъ, что ея дочь не ночевала у мистриссъ Гарперъ. Дѣти устремили глаза на свой свѣчной огарокъ, наблюдая за его тихимъ, безжалостнымъ таяніемъ; они увидали, какъ отъ него осталась уже только одна свѣтильня; потомъ слабый огонекъ сталъ вспыхивать порывами, взлѣзъ на вершину тонкой дымной спирали, сверкнулъ тутъ на мгновеніе… и потомъ наступила грозная тьма…
Черезъ сколько времени Бекки пришла, мало по малу, въ себя и поняла, что плачетъ на рукахъ у Тома, этого никто изъ обоихъ не умѣлъ бы сказать. Они знали только, что послѣ какого-то промежутка времени, — должно быть очень долгаго, — оба они очнулись, выйдя изъ тяжелаго соннаго оцѣпенѣнія, и тотчасъ же сознали весь ужасъ своего положенія здѣсь. Томъ говорилъ, что могло быть еще воскресенье… но могъ наступить уже и понедѣльникъ. Онъ старался разговорить Бекки, но она была въ слишкомъ угнетенномъ состояніи, утративъ всякую надежду. Томъ увѣрялъ ее, что теперь должны были знать всѣ, что ихъ нѣтъ, и пустились уже на розыски, безъ всякаго сомнѣнія. Онъ принялся кричать, надѣясь, что кто-нибудь услышитъ, но эхо отвѣчало такъ страшно среди темноты, что онъ прекратилъ эти попытки.
Время проходило и заключенныхъ сталъ мучить опять голодъ. Томъ сберегъ половину своей доли отъ пирога; они раздѣлили ее опять пополамъ и съѣли. Но имъ показалось, что они стали еще голоднѣе прежняго: жалкій кусочекъ только расшевелилъ ихъ аппетитъ. По временамъ Томъ говорилъ:
— Шшъ! Слышишь?
Оба затаивали свое дыханіе и прислушивались… И, вотъ, вдали раздался возгласъ, какъ будто… Томъ крикнулъ въ свою очередь, въ ту же минуту, взялъ Бекки за руку и сталъ пробираться по направленію звука. Послышался еще возгласъ и уже немного ближе, казалось…
— Это за нами! — воскликнулъ Томъ. — Они здѣсь!.. Иди же, Бекки… теперь мы спасены!..
Они почти изнемогали отъ радости. Однако, идти можно было лишь очень медленно, остерегаясь проваловъ, которые попадались нерѣдко. У одного изъ нихъ имъ пришлось остановиться: онъ могъ быть глубиной въ три фута, — можетъ быть, и въ сто футовъ. Томъ рѣшился спуститься въ него немного ползкомъ… Дна не ощупывалась. Надо было обождать тутъ, пока не придутъ тѣ, которые ихъ отыскиваютъ… Они снова стали слушать… Сомнѣнія не было: отдаленные возгласы становились еще отдаленнѣе! Еще минута или двѣ и они умолкли совсѣмъ… Ужасъ, сжимающій сердце!.. Томъ кричалъ изъ всѣхъ силъ, пока не охрипъ, но все было напрасно. Онъ старался обнадеживать Бекки, но прошла цѣлая вѣчность въ томительномъ ожиданіи, а никакого отклика не было.
Они пошли ощупью назадъ, къ источнику. Унылое время тянулось по прежнему; они заснули снова и проснулись голодные, уже совершенно упавшіе духомъ. Томъ полагалъ, что былъ уже вторникъ.
Ему пришло на мысль, что лучше было бы заняться изслѣдованіемъ боковыхъ проходовъ, которые были тутъ, по сторонамъ, чѣмъ сидѣть праздно, подъ гнетомъ медленно проходящаго времени. Онъ вытащилъ у себя изъ кармана веревку отъ бумажнаго змѣя, привязалъ ее къ выступу и пошелъ, ведя за собою Бекки и развивая, понемногу, веревку. Шаговъ черезъ двадцать проходъ заканчивался крутымъ подъемомъ; Томъ всталъ на колѣни, принялся ощупывать землю руками, насколько могъ безопасно, потомъ попытался вытянуться еще немного правѣе и, въ эту самую минуту, въ менѣе нежели двадцати ярдахъ передъ нимъ, высунулась, изъ-за выступа, чья-то рука со свѣчею! Томъ вскрикнулъ громко отъ радости, но за рукою послѣдовала вся человѣческая фигура… и это былъ Инджэнъ Джо!.. Томъ окаменѣлъ на мѣстѣ; онъ не могъ двинуться и пришелъ въ себя лишь увидя что «испанецъ» бросился, въ то же мгновеніе, прочь и исчезъ вовсе изъ глазъ. Томъ дивился тому, что Джо не узналъ его по голосу и не кинулся на него, чтобы убить его за показаніе на судѣ. Вѣроятно, эхо искажало голосъ, думалъ онъ, но такъ ослабѣлъ отъ испуга, что рѣшилъ, если только хватитъ ему еще силы добраться назадъ, къ ключу, не трогаться оттуда уже никуда болѣе, чтобы не встрѣтиться съ метисомъ. Онъ скрылъ отъ Бекки то, что видѣлъ, говоря, что закричалъ только «на счастье».
