Мимо него проходили ребята к партам и все говорили на пороге:

— Здравствуйте, Михайла Алексеич!

А он кивал и улыбался, и под черными усиками поблескивали ровные белые зубы. И пахло от него луком и водкой.

— Новенькие? — сказал учитель, подходя к малышам. — И много вас? — Он обошел вдоль стен и, как баранов в стаде, пересчитал всех по головам. — Двадцать семь! Неплохо! А как фамилия? — уставился он на Кольку.

— Ладушкин! — ответил дед Семен. — Внук сторожа Лукьяна, по кличке Аршавского.

— Так-с! Шумилин! — Учитель глянул на Димку и что-то отметил в книжечке. — Дмитрий, если не ошибаюсь?

— Он самый! Внучок мой, Михайла Алексеич. Первый! — Дед Семен мял картуз в руках.

— Станьте по двое, и — за мной! — скомандовал учитель.

Димка хотел схватиться за Колькину руку, но не успел. И поплелся в класс в паре с пухлой и раскрасневшейся Полей Бобылевой.

Девочек было двое, и их посадили на первой парте, а между ними втиснули Димку. И весь первый урок ему было неплохо, хотя девчонки все время перешептывались у него за спиной. Он толкал их в бок и украдкой щипал. Они дружно отвечали, виновато вскидывая глаза на учителя, который сидел рядом, за маленьким черным столиком.

Урок шел, и Димка освоил две буквы, «м» и «а», и даже стал понимать, что из этих букв можно составить слово «мама».

Было у него время и осмотреться. За спиной пыхтели малыши, и, когда к ним подходил учитель, они монотонно говорили друг за другом: «Мы-а — ма!»

За спиной учителя, вдоль длинной стены с двумя окнами, сидели ребята из третьего класса. Возле прохаживалась высокая, полная, с копной каштановых волос на голове, жена учителя — Анна Егоровна. Она иногда поправляла широкие складки на белой кофте и придерживала рукой подол длинной черной юбки, когда он задевал за ножку парты.

— Твой отец, Сила, — она обращалась к долговязому мальчишке с горбатым носом, — вчера сказал отцу Поли Бобылевой, — она обернулась и глянула на толстую девочку, что сидела справа от Димки: — «Хведот! Вели бабе спрячь яечню, я принису гарелки, тюкнем по чарке, да и баста!» Как надо бы сказать правильно?

Димка развеселился. Сила воровал груши в саду у благочинного и получил заряд пшена в тощую спину. Тогда он выкрутился. А как сейчас?

Раскрыв рот, Сила старательно тер горбатый нос и молчал. Десять ребят — его соседи по партам — загалдели, вскинули руки над стрижеными головами.

— Я скажу, Анна Егоровна!

— Я! Меня спросите!

Справа и ближе к входной двери человек двадцать во втором классе водили грифелями по доске. Анна Егоровна дала им задачку про лавочника: купил человек штуку сукна и не знает, сколько будет у него барыша. Вот всем классом и помогали ему, да без толку: решил лишь один мальчишка — он сидел на задней парте, важный, надутый, а списывать не давал и всем показывал розовый, шершавый язык, как у Полкана.

А у старших ребят, у второгодников, отделенных от второго класса высокой черной доской, шла зубрежка: Михаил Алексеевич что-то показал им в книжке и велел выучить.

Так и шло в большой комнате старой церковной сторожки:

— Мы-а — ма! — складывали малыши.

— Купил сукно, а во сколь оно обошлось? — шептали справа.

— Федот, а не Хведот! — кричали в третьем классе.

Но всего интереснее было у старших. Витька Кирюшкин — толстый мальчик в синей рубашке, что зимой катался на Димкином самокате, сидел почти рядом, через узкий проход, и читал вполголоса:

— «Шли по лесу два товарища, и выскочил на них медведь. Один бросился бежать, влез на дерево и спрятался, а другой остался на дороге…» А что было дальше, — не понять.

— Мы-а — ма! Ма-ма! — громко читала Поля Бобылева, а за ней Настя Чернышева. Им было радостно, что они сложили такое понятное, родное слово!

На первой переменке Димка заскучал и едва не заплакал. Мальчишки из первого класса толкали его в бок и дразнили:

— Бабник! Бабник! С девчонками сидит! Ты с ними в куклы играй!

Колька стал защищать Димку, и не миновать бы драки, да Евсеич вовремя позвонил.

А когда вошли в класс, Димка за парту не сел.

— Это что такое, Шумилин? — спросил учитель.

Вся школа затихла и ждала, что будет.

— Не сяду с девчонками. Ребята смеются!

— Садись!

Димка угнул голову в плечи. Встала Поля, чтобы дать ему пройти. Но он не шел.

— Садись!

Димка поднял глаза на Михаила Алексеевича, но с места не сдвинулся.

— Ну, я покажу тебе, гадкий мальчишка! — Учитель схватил Димку за шиворот и так развернул в проходе, что новые яловые сапоги с подковками загремели об парту. — Я тебя приучу к порядку! — слегка поддал учитель коленом. — Сиди тут! — и он присадил Димку на самый край задней скамейки возле Кольки и двух его товарищей. — Ты у меня наплачешься! — и деревянная линейка учителя тяжело и обидно опустилась на Димкину шею.

Кто-то вздохнул, кто-то загремел партой.

— Ми-ша! — гневно сказала Анна Егоровна и с сердцем захлопнула классный журнал.

— Ладно, ладно! — Учитель почти побежал к своему столику.

И урок начался. Разноголосо зашумела школа. И каждый был занят своим делом. Но еще долго Димка ловил на себе какие-то непонятные взгляды ребят.

Он закусил губы, чтобы не зареветь, и тесно прижался к Кольке, у которого так и колотилось сердце под белой рубашкой. Локоть свисал с парты, писать было неудобно, но колышки получились хорошие и бронзовое перо совсем не делало клякс.

После шестого звонка Димка надел сумку и собрался идти домой. Толстый Витька остановил его возле двери и сказал громко, чтобы слышали все:

— Эй вы, мелюзга! Шумилина больше не задевайте! А то — во! — и он показал увесистый кулак.

ПОД ФЛАГОМ КУДЕЯРА

Димка иногда считал и себя виноватым, но больше винил барина: навернул его черт в это лето не к добру!

Только замыслят ребята какое-нибудь дело поживей да похитрей, непременно наскочат на барина. А уж тот придумает такую каверзу, что без слез и не обойдешься. И все потому, что занедужила старая генеральша.

Она прикатила к Николе вешнему на вороной тройке. Но ни разу не показалась под зонтиком на широком балконе. А потом прошел слух, что подалась она куда-то на теплые воды.

Молодой барин так развернулся без маменьки, что жизнь в селе пошла кувырком.

С утра до вечера мотался он по улицам то в сером пиджаке до колен с разрезом сзади, то в легкой шелковой рубахе, расшитой черными петухами: строил!

— Нашла, значит, на него такая планида! Теперь не удержишь! — говорил дед Семен, обжигаясь щами за ужином после тяжелой работы от зари до зари.

В Обмерике жгли кирпич и известь. По дорогам везли камни, бревна, гравий, сосновые доски и листовую жесть. Только в полдень да ночью затихал шум стройки и прекращался гомон работников.

Возле кладбища и рядом с тем местом, где играли пьесу про горячую любовь древних греков, строилась школа в честь дома Романовых — длинное здание из красного кирпича. Коридор выходил на солнце, классы — на север.

— И как это можно строить без всякого понятия! — кипятился дядя Иван. — Говорил я Булгакову: поверните классы к солнцу, не калечьте ребят. У них почти поголовно куриная слепота! Как они будут сидеть в потемках? Так барин — дуб дубом: ни в какую!.. На одно доброе дело решился человек, и то без ума!

— Говорил и я с ним: не слушается! — Отец махал рукой. — Подбоченится и твердит: «Благодетель я! В ножки кланяйтесь, в ножки! И не учите меня. Строю красиво, фасадом на улицу. Отгрохаю такую школу, что сам Глухарь пришлет мне благодарность».

— Это что еще за Глухарь? — спросила мать.

— Его превосходительство, старик Абросимов, предводитель дворянства всей губернии, — усмехнулся дядя Иван. — Тот самый, что вместо генерала Булгакова был выбран. Глух он как пробка, вот в пятом году и нарисовали его в газете: глухарь во фраке. Алексей помнит, при нем это было!..