Инстинкты ориентации в пространстве у человечества умерли миллионы лет назад – я заблудился. Дикий Лес шевелился с нечеловеческим готическим спокойствием, и это разорвало тонкую ткань моей находчивости.

Ближе к вечеру меня спас вертолёт Бенедикта. Он сделал несколько кругов над джунглями – в какой-то момент я поднял глаза и увидел его шасси так низко, что любая шпионящая за ним обезьяна могла впрыгнуть в кабину. Я пошёл на шум вертолёта к месту моей первичной высадки, а оттуда уже вернулся на поляну.

Сегодня стало первым днём моего пребывания в Диком Лесу, когда я не увидел ни одного Асади. Мне не хватает Холостяка, как блудного ребёнка. Я жду каждый следующий рассвет с ожиданием. Но до него меня ждёт целая ночь и лучший способ пережить её – это уснуть.

День 68: Хотя я и не мог оправдать свой поход очередным прилётом Бенедикта (он состоится ещё только через два дня), я вновь отправился на поиски пагоды. Последние четыре дня в информационном отношении принесли ноль. Мне следовало пойти куда-нибудь, предпринять хоть какие-нибудь позитивные действия, как бы глупо они не выглядели. И всё вышло крайне глупо – к своему ужасу, я снова заблудился. Зелёные лианы обвили меня, и небо исчезло. На этот раз я понимал, что вертолёт Бенедикта не пролетит надо мной, если только я не буду ждать его два дня. И как же, дорогой дневник, наш герой попал домой? Было подозрительное тиканье веток и листьев, и я просто пошёл за ним. Так я и вернулся под свой навес, уверенный в том, что Холостяка всё ещё на поляне нет и что больше никаких экспедиций предпринимать не стану, пока мне не помогут.

День 71: Холостяк вернулся!

День 72: Вчера я ничего не записал, кроме простого факта появления Холостяка на поляне. Сегодня я отмечу только три или четыре сопутствующих события. У Холостяка ещё очень маленькая грива, и Асади принимают его как полного изгоя. За эти два дня оп продемонстрировал очень высокую степень не связанного со мной поведения. Хотя он и продолжал следовать за мной, но делал это на большом расстоянии, и часто я его не видел. Он больше не сидел возле моего навеса. Построенное искусственно жилище может вызвать у него ассоциации с пагодой, к которой он меня привёл и за открытие которой перед чужаком его подвергли публичному наказанию. Однако, я нашёл такой порядок вещей удачным, так как некоторое уединение полезно для души.

День 85: На вчерашней посылке лежала записка: «Запусти завтра ночью ракету, если хочешь остаться в Диком Лесу. Эйзен серьёзно рассматривает вариант с прекращением твоего пребывания в нём. Только запущенная ракета спасёт тебя. Эту ракету растолкуют 'Я продолжаю исследования. Дайте мне закончить работу'. Отсутствие ракеты будет означать, что твоё пребывание здесь перестало иметь смысл или ты исчерпал себя до основания. Моё личное пожелание, Иган, ничего не запускай, а просто сиди и жди нас. О’кей? Твой друг Бен». Я только что выпустил две чёртовы ракеты. 85-й день войдёт в культурную ксенологию как собственный День Независимости Игана Чейни.

День 98: Я продолжаю держаться. Ровно тридцать дней назад я совершил вторую вылазку в Дикий Лес на поиски неуловимой пагоды. Я почти месяц не покидал пределов поляны.

Большую часть времени, проводимого на поляне, я занимался определением индивидуальных отличий у Асади. Поскольку их поведение демонстрирует невероятное однообразие, я вынужден был обратиться к наблюдению за их физическими данными. Однако, даже в этой сфере большинство различий, скорее, кажущиеся, чем реальные, и я определил несколько очевидных отличительных черт.

Размер – одна из важнейших. Способность глаз мерцать разными цветами спектра – ещё одна характерная черта. Из Асади только старый вождь и Холостяк не обладали этой способностью.

Тем не менее, сейчас я могу узнать в лицо несколько Асади помимо этих двух. Я поспешил дать этим узнаваемым индивидам личные имена. Самого маленького взрослого самца на поляне я назвал Тёрнбулл, потому что его фигура напоминала мне рассказ Колина Тёрнбулла о пигмеях Итури. Нервного парня, активно размахивавшего руками, я назвал Бенджи, в честь Бенедикта. Старый вождь продолжал оказывать на моё мышление сильное влияние. Ему имя я придумал по простой аналогии – я его назвал Эйзен Другой.

Холостяк, кажется, сохранит свою анонимность – его грива почти не выросла после бритья. Я готов был поклясться, что он ночью в Диком Лесу обрывает свою гриву, чтобы она оставалась короткой. Кто знает? В последние несколько дней он избегал даже меня – утром выяснит моё местонахождение, а потом вечером убедится в нём, словно этого знания достаточно для обеспечения своей безопасности на весь день, а также на неопределённую ночь на БоскВелде. Думаю, пыл нашего романа поугас. И хорошо – нам обоим стало комфортнее.

Сегодня был очередной день доставки. Я не пошёл за посылкой. Слишком устал, слишком обескровлен. Но я отказался от приёма плаценола и психологическое удовольствие от такого моего решения облегчило физическую слабость. Мою посылку никто не заберёт.

Сегодня вечером я собираюсь почитать официальный доклад Эдегора о «Несчастных бродягах». А затем спать. Спать, спать, спать.

День 106: Эйзен Другой, старый вождь, вернулся! Пролистав свой дневник, я обнаружил, что в первый раз я увидел его на поляне ровно девяносто дней назад. Проявляется какая-то закономерность? Если да, то я не могу её объяснить. Подумать, то я даже не знаю, какова продолжительность жизни у Асади. Человеку надо провести здесь целые столетия, и то он только расстегнёт рукав от тайн их существования. Не дай Бог.

Этот визит Эйзена Другого – возвращаясь к нашему повествованию – протекал идентичному первому пришествию.

Он вышел на поляну с хяри на плече, уселся, просидел около часа, а потом ушёл обратно в Дикий Лес. Асади, конечно, шарахались от него – скорее, от отвращения, нежели от страха.

И сколько мне придётся ждать следующего появления Эйзена Другого?

День 110: Поведение Асади – всех Асади – претерпело лёгкое изменение, которое я не могу описать. Ничто из моего опыта общения с ними не позволяет определить насколько оно важно. Даже после 110 дней полевой работы я остаюсь рабом принципа причинности – поведение изменяется под действием определённых причин, а не по прихоти. Но здесь причины ускользают от меня, как ускользнула пагода Асади, о которой мне остаётся только мечтать.

Позвольте мне описать, что я заметил. В течение двух последних дней каждый представитель этого безумного вида прилагал большие усилия, чтобы не заходить на обширную площадку в центре поляны. В результате Асади разделились на две группы на противоположных концах футбольного поля. Эти «команды» не вели себя так, как вела себя предыдущая цельная группа. IИндивиды по обе стороны молчаливо признанной нейтральной зоны излучали определённую нервозность. Они вытягивали головы, прижимали руки к груди, раскачивались, начинали дёргаться, словно испытывали эпилептические припадки, продолжая непрерывно лавировать среди своих собратьев. Наблюдая за ними, я иногда думаю, что они извиваются под звуки флейты, неслышно играющей где-то в джунглях.

Иногда переглядывание устраивали представители разных «команд» через воображаемую границу. Глаза меняли цвет, тела изгибались, а конечности махали. Но ни один из них не вступал ногой на критический участок тридцати ярдов в длину, а в ширину – на всю ширину поляны. Но это не точно. Не точно потому, что по самой боковой линии имелась узкая полоска, по которой «команды» могли обмениваться игроками – но по одному за раз. Такие обмены осуществлялись нечасто. Во время него один Асади вдруг отделялся от своей группы и по узкой боковой линии устремлялся в стан «соперника». Единственная причина, которую мог предложить мой мозг землянина, состояла в том, что центр поляны являлся страшной землёй, на которой был унижен преступник, пролита кровь и съедена плоть. Но всё это было давно. Почему же такая щепетильность сейчас? Почему такое разделение?

Холостяк отреагировал на всё это, забравшись на ветви толстоствольного дерева шагах в десяти от моего навеса. От рассвета и до заката он сидел высоко над своими непостижимыми сородичами и, то наблюдал за ними, то дремал, наверное, пытаясь оценить общее настроение. Время от времени он смотрел на меня, чтобы понять моё отношение к происходящему. Мне всё равно.