БЕНЕДИКТ: Подожди. Вернёмся назад. А не может Асади лишиться своей гривы случайно? Тогда он станет изгоем по своей собственной оплошности, разве нет? Так называемый искусственный изгой?

ЧЕЙНИ: Это крайне маловероятно. Фрэйзер рассказывал, что у Асади нет естественных врагов. Фактически, Дикие Леса Синестезии кажутся совсем лишёнными жизни – кроме самих Асади там никого нет. Так что потеря мехового воротника любым способом является основанием для изгнания. Это единственное наказание, как уверенно утверждает Фрэйзер, которому подвергают изгоев. Есть ли ещё какие, – как я сказал, мы не знаем.

БЕНЕДИКТ: Если в джунглях нет другой жизни, кроме несъедобных растений, то чем же питаются несчастные Асади, Чейни?

ЧЕЙНИ: Мы этого не знаем.

БЕНЕДИКТ: Хорошо, ну а что ты сам будешь есть, Чейни? Вон даже Малиновский вынужден был снисходить до проблем с едой. По-крайней мере, я слышал об этом.

ЧЕЙНИ: Вот тут ты и пригодишься, Бен. Я сейчас возьму с собой еды на неделю. Но каждые последующие недели в течение нескольких месяцев ты будешь сбрасывать мне еду и всё необходимое на то место, куда ты меня высадишь в самом начале. Я уже выбрал это место – я прикинул расстояние и направление до поляны Асади. Это будет дороговато, но люди в базовом лагере – в том числе, Эйзен, – признали, что моя работа очень нужна. Так что тебе не придётся пробивать эти регулярные полёты.

БЕНЕДИКТ: Почему так часто? Почему раз в неделю?

ЧЕЙНИ: Это идея Эйзена, не моя. После того, как я сказал ему, что собираюсь отказаться от прямых контактов с его людьми в течение всего времени моего пребывания у Асади, он решил, что еженедельные сбросы провизии будут хоть каким-то способом убедиться, что я ещё жив.

БЕНЕДИКТ: А оружие, Чейни?

ЧЕЙНИ: Нет, никакого оружия. Кроме еды я возьму с собой только свои тетради, диктофон, несколько печатных изданий, а также, возможно, немного чего-то, что поможет в неизбежные периоды депрессии.

БЕНЕДИКТ: А радио? На случай, если тебе потребуется немедленная помощь?

ЧЕЙНИ: Нет. Я могу заболеть один или два раза. Но если дела пойдут плохо – я буду всё время в болезненном состоянии. Плаценол и виски бурбон также нет. И понятное дело – я настаиваю на том, что после возвращения от Асади буду находиться в полной изоляции от всех в базовом лагере.

БЕНЕДИКТ: Зачем ты это делаешь? Я имею в виду, не то, что Эйзен решил тщательно изучить Асади, а почему именно ты, Иган Чейни, принял решение обречь себя на это ритуальное пребывание среди чуждых тебе гоминидов? Ведь в базовом лагере есть один или два других человека, кто готов пойти туда, если бы у них была такая возможность.

ЧЕЙНИ: Потому что, Бен, нет больше пигмеев…

Конец предполагаемого диалога о начальных методах. Думаю, я представил Бенедикта более любопытным, чем он есть на самом деле. Но это были вопросы, требующие ясного изложения. Бенедикт же, по правде говоря, слишком хитёр и молчалив. Но когда ты будешь читать эти этнографические материалы, имей в виду, Бен, я вложил в твои уста несколько безответных замечаний в мой адрес. Может ли дружба быть ещё глубже? Как человек, чья жизнь предполагает принятие нескольких точек зрения, я верю, что поступил с тобой справедливо, Бен.

Простите мне моё вторжение.

Контакт и ассимиляция

Из личных дневник Игана Чейни: Размышляя «Пигмеев больше нет… пигмеев больше нет… пигмеев больше нет…», я лёг под дерево, напоминавшее каучуковое дерево, и заснул. Я спал без сновидений – ну, или у меня были гротескные кошмары, о которых я сразу после пробуждения забыл. Меня разбудил будильник на запястье. Лучи Денеболы стали окрашивать в медный цвет кончики листьев в Диком Лесу. Но полноценный рассвет ещё не наступил. Мир был тих. Я не позволил джунглям исказить мои чувства. Я не хотел, чтобы жёлтый, с примесью цвета орхидеи, багрянец влиял на меня. У меня не было ни малейшего желания почувствовать первый лёгкий предательский ветерок или то, как в моих глазах вспыхнет рассвет. Поэтому я встряхнулся и отправился в путь. Я внимательно следил за тем, чтобы придерживаться нужного мне направления, и ни на что другое не обращал внимания. Поляна, где вскоре должны были собраться Асади, влекла меня. Я стремился к этому роковому месту. Всё остальное было вне моего сознания – палящее небо, влажная земля, поющие листья. Примут ли Асади меня к себе – исходя только из внешних признаков – и станут ли относиться как к своим изгоям? На этом положении я основывал шесть месяцев своей последующей деятельности – и ни на йоту в своей стратегии не принимал во внимание истинного отношения Асади к этому состоянию. Внешнее против сути. Было уже поздно менять конечную цель и направление движения. Прочь все сомнения. И подобрать соответствующий звук для своей ходьбы – аналогичный тому, с которым голые Асади вступают на полянку, где разбегается листва и где они собираются в толпу бесстыжих немых. И я постарался придать своим шагам нужное звуковое сопровождение. Сквозь листья мелькнула сверкающая рука Асади, а среди других теней на земле появилась тень гривастой головы Асади. Дикий Лес задрожал от утреннего движения. Меня окружали невидимые и частично видимые члены общины, и все мы сходились к одному месту. А потом листва расступилась, и мы оказались на свободном от джунглей участке – поляне Асади, святой земле, ничем не украшенной территории, где осуществляется коммуникация, центре жизни Асади. Ужасный запах этой жизни – такой кишащей жизни – обрушился на меня. Не важно. Я приспособлюсь. Огромные существа с серым телом и тяжёлыми головами, обрамлёнными густыми наростами меха, кружили вокруг меня, то приближаясь, то отходя, пытаясь установить мою истинную сущность. Что-либо предпринимать я не мог – только ждать. На моих висках стучал пульс. Денебола среди деревьев бросала кинжалами свои лучи. И так, то подходя, то отступая, один за другим, как я видел, Асади отводили свои мутные глаза и принимали решение – я добился первой столь нужной победы: меня игнорировали!

Ксенология: полевой доклад

Из профессиональных записей на магнитных лентах библиотеки Третьей Денеболанской Экспедиции: Я здесь уже две недели. Прошлой ночью я забрал вторую посылку с продуктами от Бенедикта. Она прибыла удачно вовремя и именно на то место, куда Бенедикт доставлял и первую посылку. Асади не употребляют пищу таким образом, как мы, поэтому Дикий Лес Синестезии не может обеспечить меня ни растительной пищей, ни мелкими игривыми животными. Местные растения я не могу употреблять. Как и говорили биохимики в базовом лагере, они или вызывают мгновенную рвоту, или настолько горьки, что их просто невозможно проглотить. Нет и животных. Джунгли вообще живые, но это проявляется в извивающихся листьях, жаре, паре и инфразвуковой вибрации непрерывного фотосинтеза. Дождевую воду пить я могу. Слава Богу хоть за это, хотя я и кипячу её, прежде чем убеждаюсь, что она пригодна для питья.

Я пришёл к нескольким чисто умозрительным выводам относительно Асади.

Ничего точно установленного или доказанного о них у нас нет. Их поведение, безусловно имеющее глубокую социальную обусловленность, мне кажется бессмысленным. На данном этапе их изучения, как я постоянно себя убеждаю, так и должно быть. Нужно упорно изучать их и не поддаваться унынию. Прежде всего, я экстраполировал себя на их условия. Я задал себе вопрос, если я не могу прожить на том, что предоставляет БоскВелд, как это получается у Асади? Мои наблюдения в этом направлении (из-за боязни показаться смешным в глазах Бенедикта я даже не решаюсь быть полностью откровенным) оказались небезрезультатными и дали мне интеллектуальную пищу для борьбы с отчаянием, ведь ничего другое на БоскВелде мне пока не принесло утешения.

Отвечая на вопрос, чем же питаются Асади, я могу сказать, не боясь противоречия, что тем, чего я ещё не знаю. Похоже, они являются травоядными. Фактически, они поедают не просто растения, а конкретно древесину. Да, древесину. Я видел, как они обдирают кору с каучуковых деревьев и едят её без всяких угрызений совести. Я видел, как они ели куски сердцевин молодых деревьев. Мы бы сочли их слишком твёрдыми даже для существ, способных переваривать их внутри себя.