Вернувшись в базовый лагерь, мы сразу же передали Чейни в руки врачей Вильямса и Тцуки, выделив для него отдельную комнату в лазарете. За это время, как я уже упоминал, он написал «Смерть и посвящение». Он утверждал, что мы подобрали его в четырёхстах или пятистах ярдах от пагоды, которую он описал. Он упорно утверждал это, хотя мы совершили несколько облётов того района, но никаких полян, способных вместить такое строение, там не обнаружили. Но ни в одном разговоре он не сказал, что был внутри пагоды. Только в записанной им ленте можно встретить это странное сообщение. Вы только что ознакомились с отредактированной версией записи и можете сами решить, насколько можно доверять различным сообщениям на ней. Одно можно сказать определённо – «книги глаз», что Чейни вынес из Дикого Леса Синестезии, реальны. И они должны были откуда-то взяться.
Эти книги – полная загадка. Они выглядят точно так, как их описал в своих записях Чейни, но ни одна из них не работает. Кассеты сделаны из цельного пластика, не имеющего швов, и проникнуть внутрь одной из них нам удалось, только разбив оболочку и стеклянное ушко и воспользовавшись старомодными инструментами часовщика. Если «книги» действительно были запрограммированы, как сообщал Чейни в своих записях, мы не обнаружили внутри ничего такого, на чём могли быть записаны эти программы, а также никакого источника энергии, которое бы обеспечивало быстрое отображение спектров. Моррелл предположил, что программы записаны непосредственно на молекулярной основе пластиковых оболочек, но средств подтвердить это у нас нет. «Книги глаз» продолжают оставаться тайной.
Что касается Чейни, то он, кажется, выздоровел. Он не стал обсуждать со мной запись, которую я ему один раз – только один раз – показал, а сказал, что собирается написать большущее исследование по собранным им материалам. «Про Асади надо всё изложить», – сказал мне тогда Чейни: «Изложить детальным образом. Крайне важно, чтобы культуры, которые мы обнаружим здесь, были изучены, и все данные о них были записаны на бумаге, магнитных лентах, голографических кубах. Перо сильнее меча, а бумага долговечнее плоти». Но Чейни не выполнил эту работу. Три месяца он прожил с нами, правил свои записи, работал в библиотеке базового лагеря, присоединяясь к нам в общей столовой лишь на одну трапезу из шести-семи. Он держался от нас особняком, точно также как в Диком Лесу от Асади. И он много думал – его охватили мрачные, меланхолические и даже фаталистические мысли.
Он сделал кое-что ещё, на что мы особо не обратили внимание. Он отрастил бороду и отказался сбривать её. Позднее мы поняли почему.
Однажды утром мы нигде не смогли найти Игана Чейни в базовом лагере. К вечеру он не появился. Эйзен отправил меня к домику Чейни и приказал провести в ней ночь. Он велел мне осмотреть вещи Чейни и попытаться определить, куда он делся, найдя записку, которую он мог нам написать, или по каким-нибудь случайным знакам. «Я не думаю, что он вернётся назад», – сказал капитан, и оказался прав. Но насчёт записки он ошибся – в заваленной книгами каморке я нашёл только потрёпанные тетради. Я все их прочитал той ночью, но прощальной записки не нашёл.
Только на следующий день, проверив свой почтовый ящик, я нашёл то, что велел мне поискать Эйзен. Я проверял его просто галочки ради – я знал, что свежая почта ещё не поступала. Возможно, я думал, что кто-то из лагеря мне что-то напишет, а обнаружил записку от Чейни. Единственное утешение, которое я получил, прочитав эту записку, стало осознание, что мой друг не решил покончить с собой, а успешно боролся с едва заметным, но неуклонно надвигавшимся безумием.
(Эйзен, прочитав это последнее предложение ещё в черновом варианте, выразил своё несогласие: «Сейчас ты глубоко ошибаешься, Бен. Чейни не только поддался своему безумию, но и покончил с собой – медленное самоубийство всё равно самоубийство»). Я думаю, эта записка выражает определённый тип оптимизма, и если вы, читая её впервые, не улавливаете светлой нити, то останавливайтесь и начинайте читать сначала. Потому что, если Чейни и покончил с собой – он умер за то, во что верил.
Я собираюсь вернуться на поляну Асади, Бен. Но не преследуй меня – тебе не удастся меня вернуть. Я достиг идеального согласия с самим собой. Вероятно, я умру. Уверен, без снабжения от вас я смогу обойтись. Я принадлежу Асади ни как изгой и ни как вождь, а как простой член общины. Я принадлежу к ним, даже если эта толпа глупа и упорствует в своём саморазвитом иммунитете к поучениям. Я – один из них.
Подобно Холостяку я напоминаю большого медлительного мотылька. Тигрового мотылька. И пламя, на которое я лечу и в котором умираю, является тем пламенем, которое поглощает медленно всех Асади.
Хорошего здравия тебе,
Иган.
Замечание Мозеса Эйзена:
Из-за исчезновения Игана Чейни в Диких Лесах Синестезии и объемлющего изложения записок Чейни, сделанного Томасом Бенедиктом, Академия Культурной Ксенологии наградила Бенедикта, а не Чейни, памятной медалью Оливера Бов Орм Фрэйзера. Мы хороним мёртвых, хотя и не забываем их. Но награждаем мы живых.
