(С этого момента каждое слово Чейни сопровождается кратким эхо, предательским отголоском, вызванным большим пустым пространством здания)******

****** Это одно из многих явно не симулируемых обстоятельств, которое убеждает меня в подлинности записей. Однако я не в состоянии определить, что из рассказываемого Чейни было наяву, а что является плодом галлюцинации.

Холодно. Ты не можешь даже представить, Бен, как тут холодно. Холодно и темно. От купола и люстры больше не идёт свет – канделябр погас! Мои глаза никак не привыкнут к темноте… (Звук удара) Это шкаф. Я расцарапал локоть. Полки опущены, и я поцарапал локоть об одну из полок. Я хочу постоять здесь минуту. Шкафы испускают свой собственный слабый свет – тёплый свет, – и я буду лучше видеть, если я постою здесь и приспособлюсь к освещению. Это тот самый шкаф, который я описывал вам вчера вечером, ну, или точно такой же. Статуэтка, нож, инструменты, оружие – всё то же самое. (Скребущий звук, слово царапают стекло) Хотя, подождите минутку. Есть отличие. Нижние полки-лепестки этого шкафа поломаны. Я стою среди обломков. И я не вандал, Бен, – обломки были здесь ещё до того, как я подошёл. Лёгкий удар, который я нанёс шкафу, к таким последствиям не мог привести – кто-то должен был энергично поработать над этими полками, чтобы так их поломать. Может Холостяк? Кроме меня и Холостяка здесь больше никого нет. Он что, хочет, чтобы меня преследовал топор? Ему понадобился один из ножей, чтобы справиться с розовокожим изгоем Асади, который убил его бедного резинового петуха? Бедный, бедный, резиновый петух – СЮДА, ДРУЖИЩЕ? ИЛИ БОИШЬСЯ МЕНЯ? (Грохочущее эхо; голос Чейни становится хриплым и доверительным) Я знаю, Бен, почему фонари лампы погасли, почему здесь так темно и почему сломан этот шкаф. Этот парниша хочет меня убить и подкрадывается ко мне в темноте. Это нормально. Это более героично, чем верёвка, отличная смерть – я с ним даже поборюсь немного. Беовульф и Грендель. Это не должно занять много времени. Женщина, которую тот убил, почти не почувствовала это, я уверен. СЮДА, ДРУЖИЩЕ! ТЫ ЗНАЕШЬ, ГДЕ Я! ДАВАЙ, ДАВАЙ! Я НЕ ДВИНУСЬ С МЕСТА!

(Сбивчивое эхо, диссонанс и отголоски. Тишина и только тяжёлое прерывистое дыхание Чейни. Оно продолжается четыре или пять напряжённых минут. Потом раздаётся треск и почти сразу слышен очень громкий звук разбивающегося стекла – словно упала на пол коробка, полная фарфора. Вскрик Чейни от неожиданности).

(Шёпот) Боже мой, пагоду заливает свет, идущий от трёх сфер, расположенных на широком железном кольце, что вчера висел под куполом. Но теперь всё иначе – это кольцо парит на высоте всего пяти футов от пола. Холостяк находится внутри кольца и бьёт по одному из шаров чем-то вроде кирки с длинной ручкой. Он уже отколол от его покрытия большой пятнистый кусок, который упал на пол и разбился. Вы слышали, как это произошло. (Во весь голос) И от всех трёх сфер исходит энергия – гневная энергия. Они наполняют храм электричеством и смертельным холодом – и своим гневом. Я уверен, что они генерируют какое-то поле, которое заставляет кольцо плавать в воздухе на уровне плеч Холостяка и удерживать того внутри себя, словно узника. Отвес мотается туда-сюда по мере того, как Холостяк ударяет по сфере – он почти запутался в этом отвесе. Холостяк, безусловно, заперт внутри кольца и продолжает бить киркой по переднему шару.

(Звуки ударов подтверждают рассказ Чейни – очевидно, ещё один кусок от сферы падает на пол и разбивается)

Какого дьявола он не убегает оттуда? Он что, застрял на том поле? Я вижу – он там чертовски чем-то занят и совсем не думает обо мне, тем более о том, чтобы убить меня. Всё так и есть. И это отлично. Я поддерживаю его в его деятельности, поддерживаю морально – КУЙ ЖЕЛЕЗО ПОКА ГОРЯЧО, ДИКОВИННЫЙ ДРУГ!

Все шкафы раскрыты, все полки очищены. Теперь я их вижу. Пагода вновь ожила. Потребовалась лишь темнота и немного насилия.

Передний сфера раскололась – он с неё сбил венец. Послушай это, Бен, послушай. Внутри уцелевшей нижней половины что-то движется. Кольцо наклонено в сторону, и здесь то, что движется, отцвечивает тусклым. Неожиданно тусклым. Если он продолжит бить по этим сферам, всё помещение погрузится во тьму – полки вернутся в исходное положение и останутся так навсегда. Ты слышишь скребущий звук в разбитой сфере? Ты слышишь его, Бен? Ты догадался, что это такое? Я могу и видеть и слышать. В этой темноте в данной раковине что-то мерцает – мерцает, словно клочья чёрного пламени…. Господи Иисусе, Бен, это скребётся хяри – весь чёрный и совершенно слепой хяри! Он цепляется за сохранившуюся раковину сферы, сохраняя вертикальное положение, даже когда её кольцо опускается к самому полу.

(Дрожание, которое отчётливо слышно на фоне голоса Чейни и постукивания палки Холостяка).

Он в воздухе – неуклюжий зверь, немного больше того, которого я убил. И здесь стоит запах, напоминающий тот, который был, когда я потрошил того, другого хяри. Проклятье! Асади идиоты! Холостяк бьёт по другому шару – хочет выпустить ещё одного. Он хочет выпустить всех троих, чтобы они, хлопая крыльями, погрузили нас во тьму. Может быть, и купол упадёт на нас.

С собой он может так поступать, – но со мной – нет, сэр! Я собираюсь уйти отсюда, Бен. Я скачусь вниз по ступенькам, пока ещё светло. Что за сумасшедший дом – священный сумасшедший дом. Старый Оливер Бов Орм должен поцеловать ближайшего червяка, потому что ему удалось избежать всего этого – воображаемого червяка, конечно. БоскВелд кишит такими воображаемыми червяками. Ну, а я собираюсь домой. Я иду домой, к вам. К вам, мои родные….

(Шаги, тяжёлый деревянный стон, а затем беззвучная тишина ночи, когда Чейни выходит в Дикий Лес)

8 ЧЕЙНИ (воодушевлённо): Боже, посмотри, как они взрываются! Я полностью освободил свой рюкзак. Я запускаю их в сторону старого дружище – солнца, где бы оно ни было. Словно салют на День Независимости! Вторая (слышны четыре или пять свистящих звуков). Я возвращаюсь домой. Я возвращаюсь домой. К тебе, Бен. К Эйзену, Моррелли и Джонатану. Вы не сможете сказать, что я не использовал ракету. То есть ракеты. (Смех). Боже, посмотри, как они пачкают небо! Посмотри на этот дымок! Смотри, как они выжигают вонь самообмана Асади! Нет, ей-богу, мы не уничтожаем каждую расу, до которой можем добраться. Ну, разве что только пигмеев. Но Асади, благослови их бог, делают это с собой сами – они претворяют это с собой уже на протяжении многих веков. И, Боже, посмотри на это фосфоресцирующее небо! Я только хочу знать, в каком месте находится солнце – мне хочется увидеть его. Я хочу увидеть его как осколок льда, сверкающий посреди пылающей паутины.

Рассказывает Томас Бенедикт: последние дела

Мы увидели ракетные сигналы и подобрали Чейни. Мозес Эйзен находился вместе со мной в вертолёте. Мы вылетели очень рано на 140-й день, чтобы доставить очередную посылку с продуктами Чейни, а затем облететь поляну Асади, чтобы увидеть ксенолога воочию. Капитан Эйзес наметил такой план, когда стало очевидно, что Чейни не собирается вступать с нами в связь по своей воле. Капитан хотел сам оценить состояние Чейни, возможно даже приземлившись и поговорив с ним лично. Он хотел вернуть его в базовый лагерь. Если бы не эти нетривиальные решения капитана, ракетные сигналы Чейни никто бы не увидел – они бы просто украсили пустое небо.

Но и мы увидели только две или три ракеты из тех, что он запустил, и нам пришлось изменить маршрут, чтобы его подобрать. Когда мы добрались до него, Чейни не выглядел тем воодушевлённым искателем приключений, каким он предстаёт в последнем монологе, – он производил впечатление уставшего и больного человека, и, казалось, не узнаёт нас. Он поднялся на борт вертолёта, лишь держась за наши плечи. Сняв с него рюкзак, мы завладели диктофоном, с которым он не расставался последние два дня, и «книгами глаз», которые он якобы обнаружил в храме Асади. И той же ночью я один прилетел на поляну Асади и забрал оставшиеся на ней его личные вещи.