(Чейни стонет. Шорох одежды, потом его напряжённый голос) O’кей. Всё прекрасно. Здесь есть кора, к которой можно прислониться, к дереву с колючей черепицей (Звук топота) Хорошо, хорошо. Я не позволю себе потерять контроль, Бен. Мы прошли маршем, точнее, тяжело ступая, через этот проход, этот портал мимо папоротников и цветущих фиалок… ох, чёрт, ты же не видишь, куда я показываю? Да ты бы и не увидел, если бы был здесь. Но мы с трудом пробрались оттуда, куда я показываю, и весь обратный путь я не терял голову. Кстати, у меня болит голова, потому что он ударил меня локтем в глаз. Они вечно бьют локтями, эти Асади – они думают, что локти только для того и существуют, чтобы бить других по рёбрам и лицам, в том числе и Холостяк. Он сбил меня с ног и пустил кровь, будь он проклят, когда я попробовал помешать ему убить бедную женщину – ту, что лежит сейчас на траве, вся выпотрошенная. Он отбросил меня, и я не смог остановить его. Затем он взвалил её на плечи и вытащил за ноги хяри из кустов. А потом помчался сквозь джунгли Дикого Леса, и в моей голове, в моём подбитом глазе зазвенели тысячи колокольчиков. Чтобы не потеряться, мне пришлось последовать за ним. Боже милостивый, мне пришлось ковылять следом за этой сумасшедшей компанией. Затем, когда мы добрались до этого маленького участка травы вблизи пагоды – вон она – он бросил мёртвую женщину на землю и выпотрошил её. Я смотрел, как он это делает, ещё пробираясь через джунгли… видите ли, я выбрался на поляну только спустя три-четыре минуты после него. Я просто рухнул, рухнул на землю и смотрел. Я прикрыл болевший глаз и прижмурил другой… через десять или двенадцать минут я забыл про преамбулу, так как женщина уже не напоминала Асади. Теперь вся трава усеяна её внутренностями, и Холостяку не пришлось меня бить, чтобы я не вмешивался. Но, Бен, я уже не мог что-либо с собой поделать из-за головы и усталости, и ничего не соображал. Я никак не воспринимал, что он разделывает то, что было живым существом. Однако, я смог исправить ситуацию так быстро, как только представилась возможность. Поэтому я и сейчас ещё не очень хорошо себя чувствую. Но голова моя уже прояснилась. И этот придурок меня больше не ударит. Так, тварь? Всё, что он может, это сидеть и пялиться на меня. Я его жутко напугал. Он-то думал, что я всего лишь какой-то безгривный недоносок Асади, и он никак не может примириться с моим новым образом. Бедный немой ублюдок. Мой героический поступок нанёс ему удар прямо в психологическое солнечное сплетение.
(Почти помпезно) Луны свидетели, что я убил хяри. Я убил хяри! Нет, нет, этот парниша, так и не может поверить, что я убил хяри, но клянусь небесами, что это так.
Только посмотрите на него, посмотрите, как он медленно выписывает восьмёрки своим подбородком. Боже, как я его напугал! Он считал меня просто одним из Асади, уродом-Асади, низменным псом-Асади, и когда он кончил кромсать эту жалкую несчастную женщину-Асади, эту длинноногую прелестную леди, и посадил на её тушу хяри, мне нужно было что-то сделать, и я подтянулся поближе. Но хяри сидел на её распотрошённом теле и слепо пялился на меня. Дружище-мальчуган посадил его охранять её труп, как это сделал Эйзен Другой на поляне в тот день, когда принёс туши трёх убитых родичей на общественное пиршество. Хяри уставился на меня, предупреждая, что мне нельзя двигаться, что я должен быть порядочным каннибалом и дожидаться, когда мне предложат мою долю. Но я не Асади – я был бы проклят, будь я Асади, – но я не Асади и не обратил никакого внимания на этого глупого часового парниши-мясника. Я взял и убил его. Я подбежал и ударил хяри ботинком. Он слетел с туши, а я подскочил к нему и со всей силы втоптал каблуком эту безглазую рожу в траву. Его тело треснуло, и потёк гной, как мазь из тюбика, издавая невыносимую вонь. От вида внутренностей хяри и исходившей от них вони меня затошнило. Я пошатнулся и упал на колени…
Холостяк не может двигаться. Убийство хяри дало мне власть, силу над ним. А он просто сидит и смотрит на меня. Запах травы оживил меня, убедил в моём геройстве, кровавом геройстве. И тогда я понял, что должен рассказать вам об этом, несмотря на подступавшую тошноту и приторно-сладкий запах травы.
(Насмешливо) Ты не трепещешь, парниша? Небось, тревожишься? Смогу ли я подойти к тебе и ударить по лицу? Да, конечно, смогу. Чёрт возьми, Бен, я контролирую ситуацию, я на коне!
(Смех, долгий смех, а потом тишина).
Власть – вещь мимолётная, Бен. (Задумчиво) Он встал – Холостяк – повернулся и посмотрел на меня, как на врага. Я подумал уже, что я мертвец, что мне хана. Я знаю, что это был кульминационный момент, и вам не надо требовать от меня последовательности в изложении, когда я плохо себя чувствую. Но он только смотрел на меня в течение минуты, а потом повернулся и пошагал через поляну к храму. Прямо сейчас он поднимается очень медленно по ступеням – серая фигура, ничем не отличающаяся от той серой фигуры, которую он убил. Взошли все луны. От всех троих он отбрасывает назад на ступени дрожащую тень. Я больше не пойду туда, парни, ему не нужно меня ждать, да он и не будет ждать. Прекрасно. Замечательно. Я останусь здесь в траве под виноградными лозами и огненными цветами до утра. А он пускай идёт, пускай идёт… Но, чёрт возьми, он не может оставить меня на этой поляне, заваленной кишками и с вонючей травой, чёрной от крови. Вы только посмотрите на это. Разве не ад? Вот гляньте (стон) на этот маленький шарик внутренностей, лежащий на траве, на который падает лунный свет. Три таких пульсирующих шарика покоятся на траве. Я думаю, это яйцеклетки, Бен, и все они размером с ноготь моего большого пальца. Намного больше, чем яйцеклетки у женщины-человека. Такие вот яйцеклетки. Яичники. Я так думаю. Они блестят и светятся, словно живые… Холостяк бросил их туда, в то время, когда потрошил несчастную жертву. Но он старался их не помять и разложил по траве в виде равностороннего треугольника. Их расположение очень сильно напоминает расположение сфер в кольце люстры, подвешенной в пагоде…
Но я туда не вернусь, парниша, – Я НЕ ВЕРНУСЬ ТУДА! ТЫ ПОНИМАЕШЬ ЭТО? Я НЕ СОБИРАЮСЬ…
7 ЧЕЙНИ (озадаченно): Где оно? Эйзен, ты говорил, что мы сможем увидеть его из этой полусферы. Ты говорил, оно будет видно. Но я стою здесь, перед огромным храмом Асади, ни одна ветка не загораживает мне вид, но, чёрт возьми, Эйзен, я не вижу его. Я не вижу его! Только эти слепящие луны, танцующие вверх-вниз и небо, полное сверкающих лучей. Но где солнце? Где наше солнце? Эйзен, ты сказал, что мы сможем увидеть его невооружённым глазом. Я убеждён, что ты такое говорил, но я не вижу его! Оно затерялось где-то в паутине звёзд – затерялось!
(Внезапно решительным тоном) Я собираюсь вернуться в храм. Да, ей-богу, я так и сделаю. Холостяка совсем не волнует, останусь ли я здесь и сгнию вместе с бедной потрошённой женщиной, от которой он отказался.
Он отказался и от меня также. Двадцать минут я стоял здесь в одиночестве и смотрел на траву, на тёмную сладкую траву. Он хочет, чтобы я умер от этого приторного запаха. Вот чего он добивается, ведь я убил его хяри. Но человек, убивший хяри, не примет пассивно смерть. Он забыл о таком. Если мне предстоит умереть, Бен, это случится героически, а не так, как он хочет. Я слишком многое совершил, чтобы спокойно сидеть под деревом и дожидаться смерти или голода, я хотел бы выжить. Я не буду есть его подношение – эту несчастную потрошённую женщину – и не буду просто стоять здесь!
В пагоде есть прекрасная золотая верёвка, прекрасная золотая верёвка. Она должна сработать. Если парниша всё ещё потрясён своей потерей, своим ужасным горем и не захочет отвести меня на поляну – поляну Асади, – этот отвес может помочь. Я умею работать руками, и я могу сделать из отвеса петлю так же хорошо, как и этот толстокожий чувак. И потом доведу дело до конца. Не верите мне, парни, – придите и проверьте, как я справлюсь.
(Шуршание ног по грязи, тяжёлое дыхание Чейни, когда он взбирается по ступеням храма, стон открываемой тяжёлой двери).
