Три дня назад я сварил три кусочка коры – той самой коры, которую ели многие из молодых Асади. Я варил их до тех пор, пока кусочки не стали мягкими и гибкими. Я разжёвывал их несколько минут, и, когда во рту стало сладко, я, наконец, проглотил их. Проверив свой стул ровно через день, я убедился, что эта еда прошла сквозь меня, нисколько не изменившись. Из чего же, в конце концов, состоит эта кора? Из целлюлозы. Неперевариваемой целлюлозы. И ещё, у Асади есть зубы, которые мало отличаются от наших, но они могут поедать ими древесину, переваривая её. Как?

Я стал снова размышлять. Мне мешает отсутствие подробных знаний о ком-нибудь, кроме людей. Сейчас, затаившись здесь на краю поляны Асади, когда сгущаются всё более и более зловещие сумерки, и, наговаривая в диктофон (проверка, раз–два–три, проверка, проверка), я предложу всем вам – придирчивому и требовательному учёному люду – аналогию. Возможно, смешную аналогию. Если вам это не понравится, я, безусловно, учту ваше мнение и отступлю. Но точно также, как первобытные шаманы стремились объяснить мир своими собственными представлениями, так и я, Иган Чейни, попробую предложить объяснения, отталкиваясь от своего понимания. Вот одно из них: я полагаю, что Асади переваривают древесину подобно земным термитам – то есть с помощью простейших бактерий в своём кишечнике, которые расщепляют целлюлозу. Симбиоз, сказал бы Эйзен. И пусть это будет уроком для всех нас. Пора людям научиться ладить друг с другом. Бактерии, китайцы, бобовые, пигмеи…

Но об этом потом. Сегодня вечером мне нужно записать сообщение в микрофон. С наступлением темноты Асади исчезают, и я снова остаюсь один.

Три первые ночи, что я провёл здесь, сразу после захода Денеболы я возвращался в Дикий Лес Синестезии на то место, где меня высадил Бенедикт, сворачивался калачиком под пальмовыми листьями и засыпал, а потом присоединялся к этому неизбежному рассветному паломничеству обратно на поляну. Сейчас я остаюсь на ночь здесь. Я сплю на краю поляны, зарывшись глубоко в листву, чтобы сделать себе некое убежище. Обратно в джунгли я хожу только за посылками с едой.

Хотя Асади и не одобряют моё поведение, но я-то ведь изгой, и они не могут заставить меня прекратить вести себя таким неподобающим образом, не нарушив свой запрет на признание изгоя. Уходя каждым вечером, несколько пожилых Асади, у которых на меховых воротниках есть серые прожилки, останавливаются вблизи меня и дышат демонстративно тяжело. Они не смотрят на меня, потому что это табу. Однако и я не смотрю на них – игнорирую, будто это они изгои. В результате мне удалось отказаться от тех бессмысленных и очень утомлявших меня путешествий с поляны и на поляну.

Однако изучение мною их поведения продолжается в течение дня с прежней силой.

Чтобы оправдать себя в том, что я не обратил на кое-что внимания, я могу сообщить, что на четвёртую или пятую ночь моего пребывания здесь я попытался проследить за двумя разными Асади, чтобы установить, где же они в джунглях спят, как они спят и что делают, во время движения с поляны. Я потерпел неудачу в этих попытках.

С наступлением вечера Асади расходятся. При этом они расходятся и друг от друга. Никто не остаётся ни с кем даже вдвоём – в том числе и детёныши с родителями. Каждый Асади занимает своё собственное место в отдалении от любого другого представителя своего вида (эта практика противоречит любой иной социальной группе из тех, которые я до этого изучал). Поэтому на четвёртую и пятую ночь меня унизительно лишили общества преследуемые мной Асади. Не могу сказать, что с другими особями я добился бы лучшего успеха, так как вначале я выбрал для преследования старую и казавшуюся дряхлой особь Асади, а в следующую – юного подростка. Обе они сбежали от меня с поразительной стремительностью – мелькнули среди деревьев, словно были древесными по своей сути, и исчезли из моего поля зрения.

Все три луны светят словно нереальные – похожи на обожжённое золото. Меня окутывают тени и моё усиливающееся одиночество. Честно говоря, полевые условия никогда ещё не были такими суровыми для меня. Я задумываюсь – а являются ли Асади разумными существами? Может, я изучаю разновидность Денеболанских павианов? Хотя, Оливер Бов Орм Фрэйзер сообщал, что у Асади есть разновидность «письменного языка» и особая система в архитектурном строительстве. Он не позаботился обосновать для нас эти свои выводы, но Дикий Лес Синестезии, думаю, содержит много секретов. Позже я буду более предприимчив. Но сейчас я должен разобраться с теми Асади, кто живёт возле меня. Они и есть ключ для изучения их прошлого.

Ну, и ещё одну-две вещи – последние, – надо рассказать, прежде чем я пойду спать.

Первое, глаза у Асади. Они похожи на то определение, которое я вложил в уста Бенедикта в диалоге, что я выдумал неделю назад. То есть, они похожи на донышки бутылок из толстого стекла. Правда я заметил, что сам по себе их глаз в реальности состоит из двух компонентов – тонкой прозрачной оболочки, которая, очевидно, тверда, как пластик, и органа с мембраной, который внешняя оболочка и защищает. Это так, как будто каждый Асади родился с защитной парой очков. Продолжая наблюдения за ними, я не совсем подтверждаю утверждение Фрэйзера, что их глаза являются мутными. То, что он понимал под «мутностью», вероятно, есть следствие того факта, что глаза Асади, находясь под другой линзой или чашкой, постоянно меняют свой цвет. Иногда быстрота, с которой тёмно-оранжевый сменяется на индиго, а зелёный на тёмно-оранжевый – делает невозможным для нормального человека определить цвет глаз. Возможно, отсюда и идёт определение Фрэйзером их глаз как «мутных». Я точно не знаю. Однако я уверен, что такое хамелеоновое расцвечивание глаз имеет социальную предопределённость.

И второе: несмотря на полное отсутствие различимого социального порядка у Асади, я сегодня, вероятно, стал свидетелем события первостепенной важности в моих пока безуспешных попытках выстроить их групповые отношения. Может, стал, а может и не стал. Раньше я вообще не фиксировал никакого порядка. Вечером – рассеивание, утром – сходка, и ничего больше. Случайные перемещения в течение дня, беспорядочные сцены еды, секса, привычная враждебная возня и случайные уходы в джунгли ночью. После захода Денеболы ни одно существо не движется дважды по одной и той же траектории.

Что может скромный землянин понять об этом? Общество, которое скрепляет установившаяся антисоциальность? То, что произошло сегодня, безвозвратно уводит меня от этой возможности.

Может быть.

Сегодня днём на поляне появился старый Асади, которого я раньше не видел. Его грива поседела, лицо было сплошь в морщинах, руки сморщились, серое тело выцвело до цвета грязных сливок. Но он был столь ловок в Диком Лесу Синестезии, что его заметили только тогда, когда он неуклюже появился на поляне. И тут все разбежались от него. Не обращая ни на что внимания, он уселся в середине поляны и скрестил свои ноги. Все его сородичи расположились по краю поляны и уставились на него. Только на закате я видел, чтобы Асади так массово уходили с поляны. Поэтому я уверен, что произошедшее сегодня имеет первостепенное значение для моей миссии здесь.

Но я ещё не всю странность визита этого старика рассказал. Понимаете, он как Моисей, пришёл с компанией. Но не с другим Асади.

Он пришёл с маленьким пурпурно-чёрным существом, которое сидело у него на плече. Оно было похожим одновременно на ворона, летучую мышь и гомункулуса. Но если у старика были большие круглые глаза, цвет которых менялся очень медленно, то у существа на его плече вообще не было никаких глазниц – оно было, очевидно, слепым. Абсолютно никаких органов зрения у него не отмечалось. Оно сидело на плече старого Асади и проводило манипуляции своими руками, то дёргая Асади за гриву, то отпуская её, то опять дёргая.

Обоих – и старика и его животного или человекоподобного компаньона – отличала вопиющая нереальность. Они существовали наравне с физическим одновременно и в каком-то духовном образе. И я заметил, что остальные Асади, которые, игнорируя, окружали меня на общинной поляне, – вели себя так, словно испытывали к ним какое-то неприятное для себя родство, но ничуть не боялись их. Их отношение трудно точно определить. Но примите то, что есть, Эйзен.