Вероятно, поможет другая аналогия.
Пожалуй, я скажу, что Асади вели себя по отношению к этим посетителям так, как щепетильный сын мог вести себя по отношению к отцу, заразившемуся венерической болезнью. В таких случаях всё дело в амбивалентности. Стыд и уважение, дистанцирование и близость, любовь и отвращение.
Но эпизод внезапно закончился, когда старик-Асади поднялся с земли, не обращая внимание на раздувание и размеренное хлопанье своего хяри (это имя я придумал только что, это слово-гибрид, означающее и ярость и гарпию), и вернулся обратно в Дикий Лес, и все Асади немедленно убрались с его пути.
Затем всё пришло в обычную норму. Поляна снова заполнилась, и возобновилась непрерывная и бессмысленная суета.
Боже, как удивительно одиноким может быть одиночество, когда на небе три зазубренные луны, напоминающие три самородка, а человеческое существо внутри тебя невольно отрекается от того, что должно управлять только твоей внешней жизнью. Заумно, не правда ли? Я имею в виду, что происходит некоторое противостояние между Иганом Чейни, культурологом-ксенологом, и Иганом Чейни, квинтэссенцией человека. Без сомнения, это результат воздействия внешней среды, а не особенности моего генетического наследия.
Это небольшой антропологический намёк, Бенедикт. Не волнуйся. Тебе не обязательно его понимать.
Но на этом хватит. Сегодняшнее нетипичное явление обострило мою тягу к наблюдению, а заодно ослабило мою внутреннюю борьбу. Я уже готов остаться здесь на целый год, а не на шесть месяцев, как планировалось изначально, – потому что невольно разделённая личность не может вести себя уверенно. Нет, не может. По крайней мере, не без страха противоречия.
Эй, ха-ха-ха, детка, я иду спать. Возможно, неделю не буду прикасаться к своему доброму микрофону Yamaga.
Бог мой, посмотрите только на эти луны!
Поляна Асади: описание
Из профессиональных дневников Игана Чейни: Моим главным недостатком в университете была неорганизованность. Она преследует меня и по сей день. Итак, делаю своего рода отступление. Просматривая эти странные записи для своей Формальной Этнографии, я увидел, что дал читателям-студентам совершенно ошибочное представление о поляне Асади, как о небольшой очищенной площадке размером, скажем, пятнадцать метров на пятнадцать. Но это не так. Насколько я могу определить, на ней ежедневно собирается около тысячи Асади – это число включает в себя и взрослых, и юных, и тех, кто находится между ними. И, конечно, за всё время моего пребывания в Диком Лесу Синестезии я никогда не был уверен, что утром на поляну возвращаются те, кто был на ней накануне. Возможно, в джунглях происходит колоссальный сдвиг – каждый день одну группу Асади сменяет другая. Но я сомневаюсь в этом. Дикий Лес всё-таки ограничен, и я научился различать несколько характерных черт Асади (об этом подробнее потом, дорогой читатель). Тысяча особ кажется мне правильным числом: тысяча серокожих существ, которые прогуливаются, стоят, наклоняются, смотрят друг на друга, едят, вступают в случайные половые связи, борются, словно борцы, и всё это не подчиняется какой-то организованной схеме, последовательности и логичному объяснению. Такая деятельность не требует много места. Поэтому читателю может показаться, что место сбора Асади представляет собой грязную площадку пять на восемь между кипарисами БоскВелда, больше напоминающую выгребную яму. Но ничуть. Поляна имеет и специфический размер и специфическую симметрию, которые Асади поддерживают от наступающих джунглей своей повседневной деятельностью. Однако, я не буду называть точные размеры. Я только сообщу, что поляна имеет прямоугольную форму, характерный уклон и приблизительно соответствует футбольному полю ХХ века. Уверен, такое сходство случайно, так как отсутствует искусственный газон и белая разметка.
Диалог самого с душой
Из личной корреспонденции Игана Чейни: Название этой зарисовки взято из Йетса, Бен. Однако содержание диалога практически не имеет отношения к одноимённому стихотворению.
Я записал этот воображаемый диалог в одном их своих блокнотов во время одной из самых долгих ночей, проведённых на поляне Асади (на уровне тридцатиярдовой воображаемой линии на юге в западном секторе футбольного поля), и я не хотел бы, чтобы кто-нибудь, кроме тебя, Бен, прочитал его. Отсутствие объективности и выводы, что делают участники диалога, не позволяют использовать его на страницах Формальной Этнографии, которые мне ещё предстоит написать.*
* Хотя мы жили в базовом лагере через здание друг от друга, Чейни прислал мне это письмо по «почте» – я нашёл его в своём почтовом ящике и передал в штаб. Мы никогда не обсуждали содержание этого письма. Томас Бенедикт.
Ты, Бен, поймёшь, что учёный – то же человек, и, возможно, простишь меня. Даже футбольным фанатам XX века требовались или комментаторы, чтобы описывать происходящее, или бинокли, в которые можно было самому всё увидеть. Так что я привожу программу. Игроков без программы не узнаешь. Имена на метафорических джерси игроков будут «Сам» и «Душа».
ПРОГРАММА
САМ = Ксенолог
ДУША = Квинтэссенция человека
Координатор: Иган Чейни
САМ: Это моя восемнадцатая ночь в Диком Лесу Синестезии.
ДУША: Я была здесь всегда. Но ладно. И что ты уже узнал?
САМ: Бóльшая часть из обнаруженного мной приводит меня к категорическому выводу, что Асади нельзя рассматривать как предмет антропологического исследования. Их деятельность не является целенаправленной. Они не пользуются орудиями труда. Их социальная структура менее организована, чем та, которой отличалось большинство вымерших земных приматов. Только появление четыре дня назад старика с пугающего вида компаньоном позволило мне установить хоть какие-то зачатки разума. И как я могу продолжать свои исследования?
ДУША: Ты будешь продолжать их, хотя бы из презрения к отвращению, которое растёт у тебя день ото дня. Ведь Асади всё-таки разумны – об этом же сообщал ещё Оливер Бов Орм Фрэйзер.
САМ: Но как мне убедиться, чёрт возьми, в этом, как? Просто слепо верить Фрэйзеру на слово?
ДУША: Есть признаки, доктор Чейни. Глаза, например. Но даже если бы не было никаких признаков, ты бы всё равно подозревал, что Асади разумны. Разве не так, Иган?
САМ: Да, догадываюсь. Их неуловимый интеллект преследует меня.
ДУША: Но ты исказил факты. Ты ужасно их переврал.
САМ: Как? Что это значит?
ДУША: Ты, Иган Чейни не можешь быть тем, кого преследуют призраки – ты слишком рациональный человек, чтобы верить в них. Я являюсь тем, кого преследуют, кого можно сбить с толку, кто одержим коварными духами сомнения и отвращения.
САМ: Отвращение? Ты дважды использовал это слово. Почему? Что ты имеешь в виду?
ДУША: Потому что я ненавижу Асади. Я презираю их каждый значимый – или незначимый – поступок. Они сковывают меня своей чуждостью. И поскольку они влияют на меня, то и ты, доктор Чейни, их ненавидишь – ибо ты есть цивилизованная оболочка порождённых мной реакций на мир. Тебя преследуют не Асади, дружище, а я.
САМ: А тебя они преследуют? И как ты это воспринимаешь?
ДУША: Как есть. И хотя ты знаешь о моей ненависти к Асади, ты притворяешься, что та часть её, которая проникает в тебя, есть что-то типа обиды. Ты полагаешь, что испытываешь обиду на Асади за то, что они поколебали твою научную объективность, твою научную беспристрастность. Но правдивости ради, ничего такого нет. Ты ощущаешь такое же сильное отвращение к их чуждости, которое у меня превратилось уже даже в болезнь. И оно вызвало у тебя глубокую непреходящую ненависть. Так что, это я преследую тебя.
САМ: С ненавистью к Асади?
ДУША: Да. Признай это, Иган. Признай, как учёный, что ненавидишь их.
САМ: Нет. Нет, чёрт возьми, не признаю. Потому что мы истребили пигмеев, от первого до последнего. И как я могу сказать, что ненавижу Асади… ненавижу Асади, когда мы убили всех без исключения пигмеев? Хотя, бог мой, ты прав – я ненавижу Асади.
