Повседневная жизнь: полевой доклад

Из профессиональных лент библиотеки Третьей Денеболанской Экспедиции: Снова вечер. У меня уже есть навес. Он защищает меня от дождя лучше, чем пористая крыша Дикого Леса. Я здесь уже двадцать два дня. Моя плоть покрылась плесенью. Под этой плесенью ползают мускулы, словно змеи, которых нет на БоскВелде. Я пропитан ослепительным светом Денеболы. Я как Гулливер среди йеху, и даже мой собственный голос, говорящий в этот диктофон, не успокаивает меня.

Однако это не то, что вы хотите от меня услышать.

Вам нужны факты. Вам нужны мои заключения о поведении Асади. Вам нужны доказательства того, что мы обратили внимание на форму жизни, обладающую хотя бы базовыми способностями к логическому мышлению. У Асади есть такие способности, клянусь. Я убеждён в этом. Но в первую и вторую неделю моего пребывания среди них эта убеждённость базировалась исключительно на моих догадках и предположениях, которые не имели под собой эмпирической базы.

Но постепенно доказательства наличия интеллекта у них стали накапливаться.

О’кей. Позвольте мне представить строго научный отчёт о проделанной работе, а не рассуждения, основывающиеся только на догадках моего смертного «я». От кого-то в аспирантуре я слышал подобную фразу. В любом случае, остальная часть этой записи будет посвящена описанию повседневной жизни Асади.

День из их жизни – типичный день из их жизни. Ну, за исключением того, что я завершу свой рассказ об их повседневных делах описанием необычного события, которое произошло буквально сегодня днём. Подобно Торо, я попытаюсь сжать время в угоду собственным художественным и научным целям. Так что держитесь, ребята.

На рассвете Асади вернулись на футбольное поле. Они бродили по нему, занимаясь чем угодно. Сексуальные забавы и причудливое разглядывание чего- или кого-либо – вот единственные действия, которые хоть как-то можно причислить к «социальным», если только простое нахождение в толпе вы к таковому не относите. Я называю этот их дневной образ жизни Равнодушным Единением.

Но когда Асади начинают совокупляться, их равнодушие сменяется довольно сильной враждебностью – оба партнёра ведут себя так, словно хотят убить друг друга, и зачастую это чуть и не происходит (я ещё не видел процесса рождения маленьких Асади, если вы интересуетесь – вероятнее всего, рождение молодняка происходит в Диком Лесу Синестезии, и самка пребывает в это время в изгнании, хотя я точно не знаю). Что касается разглядываний, то они длятся недолго и сопровождаются бурной жестикуляцией и сотрясением гривы. В ходе этих смотрений в глаза друг другу их цвет меняется с удивительной быстротой, пробегая весь возможный спектр (наверное, и выходя за его пределы) за считанные секунды.

Теперь я готов сказать, что эти стремительные изменения цвета глаз и есть эквивалент устной речи Асади. Я в этом уверен, Эйзен. Если бы вы были рядом со мной, я бы выдвинул эту теорию намного раньше, но меня беспокоят биологические аспекты любого исследования, поэтому я действую осмотрительно. Три недели наблюдений окончательно убедили меня в том, что противники в этих переглядываниях контролируют внутренние химические изменения, которые и вызывают изменения цвета глаз. Другими словами, закономерность и обусловленность изменений на лицо. И разум, контролирующий эту закономерность, не может быть примитивным. Я также не могу поверить, что изменения цвета глаз есть результат непроизвольного рефлекса. Изменения происходят осознанно. И они необычайно сложны.

Старый Оливер Бов Орм был прав – у Асади есть «язык».

Тем не менее, несмотря на пользу этого заключения, оно мало что нам даёт. Я всё равно провожу свои дни как натуралист-наблюдатель, следящий за жизнедеятельностью муравейника, а не как культуролог-ксенолог, пытающийся найти разумного союзника в исследовании монументальных пустот космоса. Новый день мучительно похож на предыдущий. И я не могу винить в этом свой статус изгоя среди них, потому что единственное, чем заняты Асади, – это секс и переглядывания. Меня совсем не огорчает мысль, что я отстранён от этих их действий. В какой-то мере, я не такой уже и изгой по отношении ко всем этим существам. Можно сказать, что мы все с ними лишены праздника жизни, ибо у нас нет карточных клубов, дискотек по субботам или групп по интересам выходного дня, которые могли как-то обогатить нашу жизнь.

В отличие от всех других сообществ, которые я когда-либо видел или о которых читал, у Асади нет никаких значимых социальных собраний, никаких праздников общественной солидарности, никаких уникальных ритуалов группового сознания. У них даже нет семей. Отдельный индивид является единственной ячейкой их «общества». Но в то же время процессы отчуждения у них существуют. Рассеивание Асади с наступлением сумерек фактически переводит их разобщённость в физическое состояние. И разве за многие века мы не убедились, что такая разобщённость губительно для души? Каким образом Асади продолжают жить как один народ? И зачем они это делают?

Но хватит вопросов. Как я упоминал ранее, сегодня произошло кое-что необычное. Оно произошло днём (как я понимаю, оно всё ещё происходит). И хотя это событие поставило больше вопросов, чем дало ответов, оно спасло меня от однообразия повседневной жизни с Асади. Как и прежде, это событие связано со стариком, который появился на поляне более недели назад. С ним, а также с рептилоидным существом, что сидело на его плече, словно проклятие, – с хяри.

До сегодняшнего дня я никогда не видел, чтобы двое Асади обедали вместе. Как у землянина западной культуры, у меня вызывает беспокойство привычка есть в одиночестве. Это выглядит тревожно и удручающе. В конце концов, я сам уже больше трёх недель ем в одиночестве и страстно мечтаю посидеть за общим столом вместе с Бенедиктом, Эйзеном, Моррелли, Джонатаном и со всеми остальными в базовом лагере. Моё пребывание в среде странных традиций и чуждых культурных моделей породило эту тоску. И потому я всегда с интересом и полным непониманием смотрел, как Асади уединяется от сородичей и ест – сосёт корни, жуёт листья и, как я сообщал неделю назад, грызёт кору и сердцевину деревьев. И делает это один, в отдалении, как некое обязательное упражнение по изоляции.

Сегодня это изменилось.

За час до наступления сумерек на поляну вышел старый Асади, нагруженный очень тяжёлой ношей. Как и в прошлый раз все Асади разбежались по краю поляны у стены джунглей. Я наблюдал из своего навеса. Моё сердце колотилось, как жаба в банке. Я всё задавался вопросом – вернётся ли загадочный старик? И вот он вернулся. Хяри на его плече еле шевелилось – оно казалось распухшей резиновой куклой, почти без следов жизни. В течение всего времени, за которое я наблюдал за стариком, хяри пребывал в этом коматозном вертикальном состоянии и ни разу не шелохнулся.

Старый Асади (которого я уже решил считать как бы отчуждённым и таинственным вождём) остановился в центре поляны, осмотрелся, а затем стал с трудом снимать со спины свою ношу. Она висела на ней, прикреплённая с помощью двух ремней.

Ремней, Эйзен: Р-Е-М-Н-Е-Й.

Понимаете, что я почувствовал в этот момент? Да и сама ноша вызвала мой сильный интерес. Видите ли, старик опускал на землю жирную, коричневато-красную тушу животного. Мясо блестело в заходящих лучах Денеболы и от своего внутреннего колыхания. Оно было разделано, Эйзен, и приготовлено, и старик принёс его, чтобы предложить своему народу.

Он положил тушу на пыльную землю общинной поляны и вытащил свои ремни из надрезов на мясе. Затем он отступил назад на пять-шесть шагов. Медленно несколько взрослых самцов стали возвращаться на поляну. Они приблизились к подношению старика с медлительностью воров в тёмной комнате. Я заметил, чти их глаза меняли свой цвет в яростном темпе – Асади разговаривали друг с другом с интенсивностью сотни игрушечных калейдоскопов.

Глаза менялись у всех, кроме старика, принёсшего подношение. Он стоял в стороне от мяса, и его глаза – некрашеные фарфоровые блюдца – были цвета тусклой глины.