Цвет его глаз никак не изменился и тогда, когда эти самцы Асади набросились на мясо и стали отрывать от него куски с красивыми прожилками, при этом молча толкались локтями и царапали друг друга. После этого всё больше и больше самцов Асади начали бросаться на тушу. С краёв поляны, выходя из тени, к ней стали приближаться и самки с молодёжью. Мне пришлось выйти из-под навеса, чтобы посмотреть на то, что происходит. Но вскоре я ничего не видел, кроме роя тел, грив и оживлённого раздора.
Прежде чем большинство Асади осознало это, Денебола закатилась за горизонт.
Осознание этого факта начало распространяться от самок и молодняка, находившихся с края, и далее в глубь толпы, словно степной пожар. Первые особи, осознавшие это, устремились в дикие джунгли. За ними последовали остальные. В конце концов, в течение нескольких секунд даже самые свирепые самцы подняли свои окровавленные морды к небу и почуяли, что оказываются в затруднительном положении. Затем сразу же они устремились к деревьям, исчезая в разных направлениях – вместе с умиравшим светом.
Но была и неожиданная вещь. Старик не пошёл следом за своим народом в Дикий Лес Синестезии.
Он продолжал сидеть на поляне.
Когда все Асади разбежались, он нашёл место, где оставил своё подношение, уселся там, скрестив ноги, словно утвердил собственное владение этим священным куском земли. Чёрт возьми, я хорошо видел его. От лун БоскВелда он отбрасывал тени по трём разным направлениям. Хяри на его плече начал понемногу двигаться, распрямляя свои крылья и вращая слепой головой.
Это была первая ночь, когда я оказался не один – и это мне не нравится. Да, ребята, совсем не нравится.
Личное участие: Холостяк
Из личных дневников Игана Чейни: Моя встреча с Холостяком, как я начал его называть почти с самого первого раза, как увидел, стала беспрецедентным прорывом. Она случилась на 29-й день моих полевых исследований – хотя впервые я заметил его за три дня до того, как он решительно подошёл ко мне и робко прикоснулся к моему лицу. Это прикосновение, которое я позволил только ради Матери-Науки, напугало меня сильнее, чем всё, что происходило со мной до этого в Диком Лесу. Это прикосновение – столь же далёкое от угрозы, как поцелуй женщины – напугало меня сильнее, чем появление старого вождя, чем кошмарная фигура хяри, чем даже разрывание и поедание принесённой стариком туши. Я был в полном одиночестве неделями. И вот без долгих предисловий один из Асади решил признать моё присутствие прикосновением!
Я должен немного вернуться назад. Я должен вернуться в ту ночь, когда старик-Асади против всех традиций остался на поляне. Первое, что меня охватило, когда я понял его намерение остаться, был ужас, однако научные последствия его решения остаться в конце концов перевесили. Заинтересовавшийся и предельно внимательный, я уселся, чтобы следить за каждым его движением, не упустить и записать всё, что может иметь хоть какое-то значение.
Старик не двигался. С наступлением ночи хяри становился всё беспокойнее, но плеча старого Асади не покидал. Они оба оставались на поляне и всю ночь? и весь последующий день. Они продолжали неподвижно находиться на запачканной кровью земле. Когда вечером наступили сумерки, они ушли вместе с остальными Асади.
Меня охватило отчаяние. Сколько ещё дней мне страдать, чтобы, наконец, произошло хоть что-то необычное? Неужели я проведу оставшиеся пять месяцев, наблюдая за жестоким сексом Асади и за их погляделками?
Но на 26-й день я увидел на краю поляны Холостяка. Я сразу понял, что вижу этого Асади в первый раз. Вероятно, если бы я увидел его раньше, я не обратил бы на него внимания. Случившееся тогда аномальное событие развеяло мою скуку – хотя я и не понимал в тот момент, что происходит. Я только зафиксировал, что бесцельное шатание всех Асади по поляне туда-сюда внезапно сменилось сосредоточенным взаимным общением.
Холостяк был совершенно невзрачным существом.
Я оценил его возраст на три-четыре года старше Асади-подростка. С серой кожей и тощий он обладал такой куцей гривой, что другие считали его чуть ли не изгоем. За всё то время, что он был в поле моего зрения, он ни разу не вступил ни в соитие, ни в переглядки с Асади, имевшими пышные гривы. Когда я впервые почувствовал, что он смотрит на меня, Холостяк находился на моей воображаемой двадцатиярдовой линии-параллели и смотрел на мой навес, окружённый небольшим пустым карманом, освобождённым другими Асади. Он смотрел пристально и целенаправленно. Тот факт, что он не получил наказание за нарушение негласного табу, сказал мне, что он обладает крайне низким общественным статусом в племени. Мы с ним оказывались куда более близкими братьями, чем он был с любым другим из своих генетических сородичей.
Но его выделяла одна особенность, по которой он сильно отличался от подавляющего большинства Асади – его глаза, которые демонстрировали жёсткий, скрывающий эмоции взгляд. Они были точь-в-точь как у старого вождя – полупрозрачные, пустые, словно покрытые оболочкой-эмалью, бесцветные, как обожжённая в печи материнской утробы керамика, но и хрупкие при этом, как высохшая на солнце глина. Никогда глаза Холостяка не сверкали всеми цветами радуги, как призматические глаза его соплеменников. Они всё время были глинистого оттенка и холодными – на один-два тона светлее его кожи.
И именно этими глазами Холостяк оценивающе посмотрел на меня. Полуденный зной держал нас в мерцающем мареве, и наши взгляды встретились.
– Ну, – заорал я, – чего ты там стоишь и корчишь рожи. Иди сюда и поговорим.
Мой голос не произвёл никакого эффекта на кишащих на поляне Асади. Не произвёл никакого эффекта он и на Холостяка. Его поза не изменилась, он смотрел на меня всё с тем же интересом – не усиливавшимся и не ослабевавшимся. Конечно, он не мог «поговорить» со мной. Мои же человеческие глаза не обладали виртуозностью даже трёхцветного светофора – правда, и глаза Холостяка никогда не меняли цвет, и он тоже не мог «переговариваться» со своими сородичами. Он был по всем понятиям и представлениям немым. Но когда я обратился к нему, я считал, что его глаза указывают на полное отсутствие интеллекта. Тогда мне не пришло в голову, что они могут быть следствием какого-нибудь физического недостатка, как немота у людей есть результат заболевания или паралича голосовых связок. Вместо этого я решил, что Холостяк просто глуп. И я до сих пор не совсем уверен, что это первоначальное суждение было неверным.
– Иди сюда, – проговорил я снова. – Меня совсем не волнует, что ты умственно отсталый.
Холостяк продолжал пялиться на меня. Он не двигался. Расстояние между нами составляло почти тридцать метров, и время от времени шатающиеся Асади закрывали нас друг от друга.
– Даже если у тебя куриные мозги, – промямлил я, – ты всё равно не будешь выглядеть в неприглядном свете среди этой братии, парниша. Я ещё не видел, чтобы кто-нибудь, кроме старого вождя пытался проверить их интеллект. А непроверенный интеллект, как и затворническая добродетель, не стоит и… – я употребил древнее и почитаемое непристойное слово. Поющие листья Дикого Леса Синестезии не осудили меня за это. Около сорока световых лет и полутора десятков веков придали этому слову мистическую респектабельность, и я слишком устал, чтобы выражаться ещё грубее.
Холостяк не прореагировал на мой невнятный цинизм. Он пялился на меня весь остаток дня. Я попытался занять себя записями, затем приготовлением обеда из присланных Бенедиктом запасов и, наконец, беглыми наблюдениями за другими Асади. Чем угодно, лишь бы избегать этого неумолимого взгляда. Когда стемнело, я почувствовал явное облегчение. Но в тот вечер моё волнение заметно поднялось – я был всё-таки признан.
На следующий день Холостяк почти не обращал на меня внимания. Он тоскливо бродил среди бесцельно медленно перемещавшихся толп своих сородичей – долговязый серый клоун, на которого никто не обращал ни малейшего внимания, за исключением меня. Я был разочарован тем, что Холостяк не проявил ко мне интереса, как накануне.
