На 28-й день он снова бесстыже уставился на меня, и я был доволен. На этот раз он проявил другую стратегию, по сравнению с первым днём – он неутомимо двигался по поляне, пробираясь мимо других Асади, но всегда находился вблизи от западной боковой линии, чтобы всё время видеть меня. Его глаза оставались такими же мёртвыми, как и внутренности двух раковин устрицы.
На следующее утро – было утро 29-го дня – я почувствовал себя лучше. Свет от сияющей Денеболы казался мягче, а тропическая жара – не такой изнуряющей. Я вышел из-под своего навеса на поляну.
Оказавшись среди пастельной пустоты рассвета, я ждал, пока Асади сквозь побеги и листья Дикого Леса Синестезии не заполнили поляну и не начали очередной день Равнодушного Единения. Их тела вынырнули из зелёной завесы Леса на краю поляны, словно тысячи пловцов, выплывающих из зелёных глубин, и вскоре я был окружён Асади. Окружён, но по-прежнему игнорируем. Огромные уродливые головы с серебряными, голубоватыми, глиняно-белыми или рыжевато-коричневыми гривами неуклюже и несогласованно мелькали мимо меня. А над нами простиралось небо БоскВелда, растворяясь уходившее в просторы вселенной, ещё менее заботливой, чем эти танцующие головы.
Солнце зажгло утро, и я, наконец, увидел Холостяка.
Несомненно, он держал меня в поле своего зрения всё утро, но двигался так, чтобы бродящие Асади скрывали его от меня. А я-то беспокоился, что нигде его не вижу.
Затем Денебола оказалась прямо над моей головой, а Холостяк пробрался через расступавшуюся перед ним толпу тел и остановился в пяти ярдах от меня, дрожа от собственной отваги. Я также задрожал. Я боялся, что в любой момент Холостяк бросится на меня и сожрёт. Но он вместо этого собрался с духом и приступил к выполнению поставленной перед собой задачи, медленно приближаясь ко мне. Я стоял неподвижно, а его серая клочковатая голова, серебристо-голубая грива, два панциря-глаза – всё это медленно надвигалось. Затем длинная серая рука гуманоида поднялась к моей голове и прикоснулась к ямочке под моей нижней губой и до свежего пореза после бритья. В прикосновении не было ни неуклюжести, ни злобы.
И я вздрогнул.
Хронология галопом: неделя за неделей
День 29: После того, как мне удалось установить этот необычный индивидуальный контакт с уроженцем Асади (далее именуемым Холостяк), я сделал всё возможное, чтобы придумать какой-то способ осмысленного общения с ним. Ничего не работало. Никакие слова. Никакие сигналы руками. Никакие значки, нарисованные на земле. Никакие шарады. Тем не менее, Холостяк повсюду следовал за мной по пятам. Когда я отправился под навес на обед, он остановился на пороге. И я почти удивился, когда с наступлением сумерек он исчез вместе со всеми – настолько он надёжно, как преданный пёс, держался возле меня. Несмотря на это его дезертирство, я снова с энтузиазмом берусь за исследования. Мне кажется, что завтрашний день отстоит на сотни лет – и я не могу поверить, насколько болезненно воспринимал моё начальное пребывание здесь.
День 35: Ничего. Совсем ничего. Холостяк продолжает следовать за мной повсюду, не отставая от меня дальше восьми-девяти шагов – его привязанность такова, что я и помочиться не могу, чтобы он не стоял за спиной. Он, должно быть, думает, что нашёл союзника от равнодушия остальных, но что такая его преданность даёт нам обоим, я пока не могу сказать. Но что мне точно известно, это то, что я стал уставать от его внимания, как, кажется, и он от монотонной рутины, но он от неё ни за что не откажется… Ну а жизнь на поляне идёт своим чередом – все на ней игнорируют нас обоих.
День 40: Я заболел. Лекарство, которое мне доставил Бенедикт во время предыдущего приступа диареи, уже почти закончилось. Идёт дождь. Пока я пишу это, я лежу на своём тюфяке под навесом и наблюдаю за Асади, которые снуют туда-сюда по своей поляне. Запах их серой угрюмой сырости обрушиваются на меня, словно яд, и усиливают тошноту. А Асади ходят направо и налево, вперёд и назад…
Я сформулировал интересную мысль, что вся их жизнь, в которой мне приходилось с колоссальным трудом устанавливать одну или две значимые закономерности, сама по себе является единственным ритуалом, что они совершают. Раньше я пытался обнаружить несколько второстепенных ритуалов, которые помогли бы объяснить их общество, – но, возможно, оно само и есть такой ритуал. Когда-то поэт спрашивал: «Как вычленить танец от танцора?» Однако, сформулировав эту новую блестящую гипотезу об Асади, я всё равно стою перед вопросом: Какой смысл в том ритуале, который Асади проводят каждый день? Экзистенциальный вопрос, конечно. Может быть, это моя болезнь заставляет меня так думать. Может быть, это я так мелодраматически схожу с ума.
Холостяк сидит в мокрой листве под дождём, скрестив ноги, в пяти ярдах от моего навеса. Его грива прилипла к голове и плечам и производила впечатление большого количества отдельных пучков спутанной и похожей на вату плесени. Хотя он и ходит за мной как собачка уже одиннадцать дней, я так и не смог заставит его войти под моё ветхое убежище. Он всегда сидит снаружи и смотрит на меня из-под зонтика блестящих листьев – даже когда идёт дождь. Как и теперь. Его нежелание заходить под искусственно построенную крышу может иметь важное основание. Если бы мне удалось добиться такого прорыва ещё с двумя-тремя другими Асади, как у меня получилось с Холостяком.
День 46: Лёгкие отзвуки моей болезни ещё остаются. Как и Холостяк. Они оба перемешаны в моём сознании… Больше нечего сообщать. Вход-выход, вход-выход. Рассвет и закат, закат и рассвет. Великая перетасовка продолжается.
День 50: После того, как с темнотой Асади растворились в джунглях, я поплёлся к месту доставки, куда Бенедикт раз в неделю привозил мне пищу и лекарства. Дозы плаценола, которые я принимаю в последнее время, впрыскивая в себя эту дрянь, словно наркоман (фигурально говоря, конечно), становятся всё больше и больше, – но Эйзен в начале этой напоминающей фарс экспедиции уверял меня, что плаценол в любом количестве не вызывает привыкания. Однако, что меня удивляет помимо этого поразительного свойства данного лекарства, так это тот факт, что Бенедикт каждую неделю поставляет его всё больше и больше, обеспечивая меня поставками, которые соответствуют моему увеличивающемуся потреблению.
Или я потребляю больше, потому что они мне больше его поставляют?
Нет, конечно, нет. Все данные регистрируются в компьютере в базовом лагере, и программа, которую они запустили несколько недель назад, предсказала этот совершенно очевидный всплеск моей «эмоциональной» потребности в плаценоле. В любом случае я уже чувствую себя лучше. Я стал функционален опять.
Пока я пробирался на место доставки, из тени каучуковых деревьев на меня наползало навязчивое беспокойство. Я слышал какие-то шумы. Я слышал их всю дорогу до самого места доставки – слабые, непонятные, пугающие. Позвольте мне высказать догадку: я верю, что Холостяк скрывался за листьями и стелющимися лианами, и оттуда-то и доносился этот шум. В какой-то момент мне даже показалось, что за листьями в его глазах мелькнуло отражение первой взошедшей луны. Но он никогда полностью не показывался – правда, если только он действительно там был.
На посылке лежит напечатанная записка: «Послушай, Чейни, тебе не обязательно на 100% отказываться от прямых контактов с нами. Ты здесь уже почти два месяца. Беседа с двумя твоими неглупыми дружбанами-людьми не навредят твоей чистой этнографии. Позволь доставить тебе радио. Ты можешь воспользоваться им, когда стемнеет. Если ты согласен, то запусти завтра ночью до восхода всех трёх лун сигнальную ракету, и я на следующий день вертолётом доставлю тебе радио на это место. Так что на счёт этого, Иган? Твой друг, щедрый Бен». Но я не хочу иметь радио. Страдания – неотъемлемая часть моих занятий. Я знал об этом ещё до того, как оказался здесь. Я не уйду, пока всё не обретёт смысл.
День 57 (Перед рассветом): Я не спал всю ночь. Вчера вечером, шесть или семь часов назад, я пошёл в джунгли, чтобы забрать восьмую посылку с припасами, доставленную Бенедиктом. На ней лежала другая напечатанная записка: «Ченси, ты упрямый дурак. Ты даже не знаешь, как правильно склонять по падежам своё имя. Вместо Игана надо было написать «Иго». Надеюсь, ты научился говорить на языке Асади. Если нет, думаю, ты уже сошёл с ума и читаешь деревьям баптистские проповеди. Такие вот дела. Если что-то понадобится, выпусти сигнальную ракету. Бен». Я бы и не подумал, что Бен может быть таким язвительно грамотным.
