День 112: Он продолжался – этот странный двусторонний вальс. Движения танцоров стали ещё более неистовыми. Тревога пульсировала в воздухе как электричество перед грозой. Холостяк взбирался всё выше и выше на своё дерево, оказавшись в ненадёжном положении среди верхних веток. Я не помню, чтобы кто-то из танцоров за два дня ел или занимался сексом. Даже их переглядывания почти прекратились, хотя те, которые случаются, оказываются очень яростными и длительными. Несуществующая флейта, что играет в моей голове, стала пронзительно-резкой, и я не могу представить, чем это безумие должно закончиться.

День 114: Сегодня события достигли кульминации в череде этих странных событий, которые ставят меня в тупик. Что случится завтра? Я никак не могу предположить, что последует за тем, что я сегодня с таким вниманием лицезрел.

Оно началось рано. Эйзен Другой появился на поляне спустя час после прихода на неё всех Асади. Как и во время своего второго визита, он нёс на плече разделанную тушу животного. Его хяри, как и раньше, располагался вертикально на плече старика, но теперь он, скорее, смахивал на работу очень неумелого таксидермиста – кривобокий, в неуклюжей позе и неживой. Народ на поляне оставил свои участки и сбежал в джунгли по её краям. Мыслей у меня никаких не было. Как странно, как иронично, что сила, мгновенно объединяющая всех Асади, – это ненависть.

Холостяк, покачивавшийся на тонких ветвях и полускрытый блестящими крупными листьями, высунулся из-под них и стал смотреть на поляну своими пустыми глиняно-белыми глазами. Я схватился за ствол дерева, окружённый любопытными, но полными отвращения Асади, которые столпились на окраине джунглей. Они не обращали на меня внимание, так же не реагируя и на Холостяка, – но все вместе мы следили за зрелищем, развёртывавшемся на Центральном Ринге.

Эйзен Другой снял свою ношу со спины и развязал ремни, державшие мясо. Но теперь вместо того, чтобы отойти и дать возможность приблизиться более смелым Асади, он снял почти бесчувственного хяри со своего плеча и поместил его на кровоточащем куске мяса. Слепая голова хяри не двигалась, но даже со своего места я видел, как медленно, но с очевидной злобой дрожали его крошечные пальчики. Затем эта гипнотическая дрожь прекратилась, и хяри остался сидеть там, раздутый и мёртвый, словно игрушка для детей злых ведьм.

Без всяких знаков и жестов Эйзен Другой повернулся и ушёл в Дикий Лес Синестезии. Там, где он уходил с поляны, ветки и листья затрещали от Асади, освобождавших ему путь.

Вновь наступила тишина.

Но никто не покидал своего безопасного места на краю поляны, чтобы оспорить у хяри право обладания этой новой и крайне заманчивой тушей – несмотря на то, что я не видел в течение последних пяти дней, чтобы кто-нибудь из Асади принимал пищу.

Толстая и дразнящая Денебола прошла небольшую дугу по небу, породив танцы своих лучей в сотнях недоступных гротов Дикого Леса.

Прошёл час и Эйзен Другой вернулся! Да он просто оставил хяри охранять этот свой первый дар. Да, первый. Ибо старый вождь вернулся с ещё одной тушей, перекинутой через его костлявые плечи, также выпотрошенной и обтянутой плотью. Он положил её рядом с первой тушей. Хяри оживился настолько, чтобы переместиться и оседлать два смежных куска мяса. И затем старый Асади вновь ушёл, как и после того, как принёс первую тушу.

Через час он вернулся с третьим куском мяса – но в этот раз он вошёл на поляну с западной границы приблизительно в двадцати ярдах от моего навеса. Я вспомнил, что вначале он вошёл с востока, а потом с юга. Я понял, что образуется явная модель. Значит, он снова уйдёт и придёт теперь с севера? В конце концов, даже отсталые народы Земли приписывали мистические свойства четырём сторонам света, и меня воодушевляла возможность провести аналогии.

Конечно, Эйзен Другой разбил мои надежды, оставшись на поляне – он решил её больше не покидать (фактически, как и в 22-ю мою ночь в Диком Лесу, когда старый вождь с хяри неподвижно сидели под треугольником зелёных лун на пропитанной кровью земле и дожидались паутины восходящих лучей Денеболы). Он сделал полный круг по поляне, не выходя за её пределы, идя против часовой стрелки от точки входа на поле. Хяри не двигался.

Сделав это, Эйзен Другой вернулся к своему отвратительному добру в центре поля.

Тут начался второй этап этого ритуала. Не снимая третью тушу со спины, Эйзен Другой нагнулся, взял хяри и посадил его на привычное место на своём плече. Опустившись на колени, он привязал ремни к каждому из двух кусков мяса, которые охранял хяри. После этого он стал медленно тащить эти мраморные красно-коричневые куски по пыли. Он оттащил первый кусок в южную часть футбольного поля и посадил на него хяри в качестве охранника. Аналогичную процедуру он совершил со вторым куском, оттащив его на северную половину, но остался возле него для охраны. Третий кусок продолжал находиться на спине вождя.

В пыли отчётливо просматривались два закручивавших следа, отмечавших путь вождя к центру поляны, где лежало мясо. Эти витки в северной части поля были одинарными, а в южной были прочерчены дважды. Все Асади напряглись.

Эйзен Другой отошёл от второго приношения. Где-то глубоко в его горле раздался звук, напоминающий всхлип взрослого человека, пытающегося сдержать рыдания. Этот донёсшийся до меня звук, надо сказать, был первым голосовым знаком коммуникации, что я здесь услышал у Асади, если не принимать во внимание постанывания и непроизвольные рычания. Хяри ответил Эйзену Другому на его жалобное «рыдание» – без всяких сомнений это был ответный сигнал – спрыгнув (а практически упав) с объекта своей охраны и поковыляв, с трудом пробираясь через пыль, к своему хозяину. Его резиновые крылья, опустившись, сложились на его спине – я уже почти пришёл к выводу, что хяри не может летать, а крылья являются анатомическим рудиментом, оставшимся от предыдущего этапа его эволюции. Когда Эйзен Другой и его несчастный хяри достигли своего священного места в центре поляны, старый Асади поднял зверька и позволил тому сомкнуть свои ручонки на его гриве.

Эти двое привлекли всеобщее внимание.

Затем сморщенный старый вождь раскинул руки, запрокинул голову и уставился прямо на солнце, сделав при этом такой душераздирающий вздох, что казалось, его лёгкие или сердце взорвутся. Поляна огласилась его рыданиями.

Асади сразу же вылезли из своих укрытий на поляну – не только взрослые самцы, но и особи всех возрастов и обоих полов. Однако, даже сейчас среди этого бушующего кавардака все обитатели поляны продолжали делиться на две группы, яростно сражаясь на собственном куске земли. Зубы сверкали, гривы торчали, тела колыхались, глаза переливались невероятными спектрами. Голод Асади, словно гроза в августе, создавал печальную музыку, что плыла над Диким Лесом.

Ни я, ни Холостяк не разделяли этот голод. Мы лишь наблюдали – он с высоты, а я из дрожащей тени.

Асади, отвешивая удары во все стороны, чуть не калеча друг друга, сожрали обе туши. Возможно, за пять минут. Подобно пираньям, быстро, ненасытно, грубо.

И тут Эйзен Другой издал пронзительный стон и смятение прекратилось. Все тощие серые морды повернулись к нему. Если кто-то был при смерти, он ушёл умирать в одиночестве. Я не видел, что бы кто-то ушёл или лежал неподвижно на земле – как странно не прозвучат мои слова. Как смерть, так и рождение Асади должны переживать в интимной тишине ночных джунглей – за все мои месяцы нахождения на поляне я не видел, чтобы кто-нибудь умер на ней. Болезнь, несчастный случай или преклонный возраст, очевидно, не имеют к смерти никакого отношения. И не поверите – эта мысль мне пришла в голову прямо сейчас. И что эта мысль означает? Что-то означает – но чтоt? Все взгляды были устремлены на вождя, тишина исходила от земли, а Эйзен Другой готовился к третьему и финальному акту сегодняшнего непредвиденного невероятного барочного ритуала.

Он опустил на землю ношу со своей спины, сел рядом с ней и под взглядами своих оцепеневших соплеменников стал поедать её. Существо на его плече наклонилась к его гриве, и я подумал, что вождь мог бы покормить его за участие в организации этого празднества. Но вождь ничего ему не давал. Инертный, но цепко сидящий на плече хяри никак не протестовал.