Прошёл час. Затем два. Три.
К этому времени я уже давно ушёл в тень своего навеса, но регулярно выходил проверить, что происходит на поляне. Ко второму часу Асади начали перемещаться на своих половинах поля. К третьему часу эти территории слились настолько, что я уже не мог различить две противостоявшие друг другу «команды» последних дней. Модель жизни на поляне, которую я фиксировал на протяжении первых 109 дней, как бы возобновилась – за исключением того, что теперь Асади двигались удивительно вяло, с подозрением относясь к своему вождю и отказываясь пересекать условные пределы довольно обширного участка вокруг него.
Я решил, что ритуал подходит к концу. Оглядывая ряды Асади, чтобы почувствовать царящее среди них настроение, я заметил, что Холостяк слез с дерева. Но на поляне я его не видел. Я видел только старого Эйзена Другого, изолированного вращающейся баррикадой из ног и жующего с выражением тупой задумчивости. В течение дня хяри раз или два взмахнул своими крыльями, но старый вождь так и не дал ему поесть.
Наконец, наступил закат.
Асади разбрелись, как они всегда делали, но Эйзен Другой, без сомнений сытый, как питон, который только что затолкал внутрь себя оленёнка, замер на своём месте и не двигался.
Три чужие луны танцевали в ночном небе, и мне осталось задать один вопрос, вопрос, который я боюсь задавать, потому что уж очень суров его очевидный ответ: каким существам принадлежат освежёванные туши, которые старый вождь преподносит в качестве ритуального дара? Когда-то я не задавал себе такого вопроса, ибо не мог его задать. Но сейчас, сжавшись под ничтожной крышей, я не в силах преодолеть осознание ужасных последствий пути Асади к смерти.
Размышления о каннибализме: импровизированное эссе
Из неотредактированных полевых записей Игана Чейни: Замечательный день. Только послушайте. Позвольте мне подержать так микрофон, чтобы вы послушали – слышите это? Шарканье тысячи ног (плюс-минус), взбивающих пыль толщиной в полсантиметра. А ещё одухотворённое дыхание Асади, и за этими едва ощутимыми звуками – тишина БоскВелда. Замечательный день, просто замечательный.
И здесь я – ваш странствующий репортёр, Иган Чейни, – прямо на месте действия готов предоставить вам новейшее и наиболее полное освещение всего того, что происходит на поляне. К несчастью, Эйзен, я всё ещё больше в состоянии ожидания, нежели описания адреналиновых событий. Прошло четыре дня с тех пор, как ваш тёзка Эйзен Другой устроил переполох своим беспорядочным банкетом из трёх блюд.
И с тех пор больше ничего не случилось.
Так что я собираюсь сменить маски – снять маску корреспондента и надеть маску редактора новостей. Я прогуливаюсь среди Асади. Они не видят меня, хотя я такой же материальный и осязаемый, как и они. Даже те, кому я дал имена, отказываются признать реальность моего существования.
Я только что прошёл мимо Вернера. Черты его лица придают ему мягкость, как у квакера, облачённого в куртку с меховым капюшоном. Его кажущаяся кротость подводит меня к теме этого репортажа – как существо с внешностью и характером Вернера могло в реальности есть плоть одного из своих сородичей? Если эти инопланетяне разумны, Боже, помоги мне, ведь я, мои дорогие буквоеды из базового лагеря, хожу среди каннибалов!
Они окружают меня. Они околдовывают меня. Они вызывают у меня внезапный страх, что-то подобное трепету ребёнка, который узнаёт секрет своего появления на свет. Да, этот страх перед Асади напоминает трепет от секретов их интимной жизни…
Тёрнбулл потерпел неудачу. Вы помните его? Я дал ему имя Тёрнбулл, потому что он маленький, словно пигмей, о которых первым написал Тёрнбулл. Сейчас я нигде не могу найти его. Со 114-го дня, когда был ритуал, я прошёл эту поляну сотни раз – от одной боковой линии до другой, от одной крайней базы до противоположной, – разыскивая его со всем тщанием отца. Маленький Тёрнбулл, коренастый и хитрый, не обнаруживается среди этих равнодушных неотёсанных существ. Я бы уже нашёл его, я уверен, – он был моим пигмеем, моим маленьким пигмеем. А теперь эти надменные ублюдки, эти Асади, что все были выше его ростом, его съели! Съели, словно он был существом низшего сорта – нулём в бесконечной цепочке нулей! Будь они прокляты!
(Длительная пауза, в которой слышно только шарканье ног Асади).
… Думаю, мой крик некоторых из них потревожил. Они явно вздрогнули. Но они, эти каннибалы не смотрят на меня, потому что они не могут признать подобного себе, ибо у них слишком неопределённое мнение о себе самом. Каннибал всегда боится, что припишет себе больше значимости, чем он заслуживает. При этом он обнаруживает – в момент ужасного откровения – откуда будет взята следующая еда. Он знает, откуда она приходит и поэтому всегда испытывает страх.
Да, да, я отнёсся к этому по-философски, но я чуть ранее вам сказал, что эта статья редактора, а не корреспондентский репортаж. В таких вещах не следует ожидать глубоких мыслей. Копать неглубоко и использовать уклончивые рассуждения. О'кей? Я не хочу никого разочаровывать.
Как результат (я продолжаю) каннибалы являются вопиющими шизофрениками в живой природе. Дихотомия между двумя самодостаточными личностями сияет таким чистым медным светом, как Денебола на рассвете. Модель ассоциативного мышления в течение дня и компульсивное расстройство ночью – так они убегают от себя – думаю, это подтверждает мою интерпретацию дихотомии их души. Кто ещё может так заблуждаться, как каннибал? Любая его попытка достичь единения с себе подобными приводит к ещё большему отчуждению от самого себя.
То же самое и с Асади, то же самое и с…
Чёрт возьми, я согласен! Я говорю одновременно и умные и глупые вещи… Но как здесь жарко, а они меня игнорируют. Они ходят и ходят мимо меня, мельтешат вокруг, словно заведённые картонные куклы… И Тёрнбулла нет среди них, его нигде здесь нет – его зарезали и съели. Зарезали и съели – вы услышали это? С тем же безразличием, с каким мы отравили Итури и изгнали проживавших там людей. Смерть Тёрнбулла, люди с базового лагеря, и… нет больше пигмеев, нет больше пигмеев, нет больше пигмеев…
Ритуал Смерти и Посвящения
Из окончательного варианта единственного законченного раздела этнографического исследования Игана Чейни:
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ – СМЕРТЬ. На 120-й день старый вождь, которого я назвал Эйзеном Другим, заболел. Поскольку болезнь случилась спустя несколько дней после того, как он объелся во время «пиршества», я посчитал, что она не связана с длительным его воздержанием до этого. Я по-прежнему продолжаю так считать. В течение пяти дней он ничего не ел, тогда как остальные Асади отказались соблюдать его пост и поедали листья, коренья, цветы, кору и сердцевину деревьев – всё, что могли найти и всё, что они ели до ритуального празднества. Они игнорировали старого вождя и его хяри практически так же, как они игнорировали меня и Холостяка. * *
* * К этому законченному исследованию прилагалось несколько сносок. Все они принадлежат моей руке. Томас Бенедикт.
Болезнь Эйзена Другого изменила модель поведения Асади на поляне, изменила куда сильнее, чем предыдущие его появления на ней. После полудня в первый день своей болезни он внезапно встал со своего места в центре поляны и издал ужасный гортанный всхлипывающий звук, которым шесть дней назад он позвал Асади на пиршество.
Я выбежал из своего навеса.
Асади отошли от старого вождя, перестали бесцельно волочить ноги и большими глазами, напоминавшими блюдца, уставились на него, при этом на всех застыл один и тот же цвет. Всё замерло буквально на мгновение. Затем всасывающие звуки сменились судорожным урчанием. Когда я выбежал на поляну, я увидел согнувшегося в поясе старика, который держал над головой руки и очень тяжело дышал. Мне показалось, что он сейчас извергнёт в пыль все свои внутренности. Я отвернулся, смущённый этим зрелищем, но так как все Асади продолжали пристально, как зачарованные, смотреть на старика, я обернулся, чтобы увидеть очередные проявления их культуры. Именно в этот момент, а не в какой другой, я заслужил получение Почётной Ленты Оливера Бов Орм Фрэйзера, которую и вручила мне Академия.***
