*** Этого предложения не было в подготовленном варианте. Иган Чейни никогда не получал эту награду, хотя я уверен, что он её заслужил. По словам Президента Академии Айзека Уэллса, кандидатура Чейни не рассматривалась и не рассматривается на эту премию.

Хяри взлетел с плеча старого вождя и махал крыльями в сонном воздухе, словно разломанный ветром зонтик. Я никогда ещё не видел, чтобы он летал – я вообще очень удивился, что он может летать. Его неуклюжее хлопанье крыльями возбудило и без того взбудораженное население поляны и мы вместе смотрели, как хяри взлетел над деревьями, покружил над поляной, а потом угрожающе нырнул к ветвям деревьев на западном её крае. Старый вождь и сотрясающие его тело судороги, казалось, были забыты. Каждая пара тусклых глаз следила за неуверенными манипуляциями хяри в воздухе. А он стремительно падал, с шумом махая крыльями, на тот раздвоенный насест на дереве, где нередко сидел Холостяк.

Но Холостяка там не было. Где он сейчас был, я не знал.

Хяри с трудом пробился сквозь ветки, опять взлетел, выбравшись из джунглей, и подлетел в слепой преданности к своему хозяину. Я подумал в этот момент, что, наконец, он поест, и его едой станут рвотные массы Эйзена Другого. Я ожидал, что голодное животное наброситься на них, но этого не произошло. Он каким-то образом удерживался наверху, хлопая крыльями, и ждал, когда старик прекратить изрыгания.

И когда старый вождь полностью опустошил себя и упал на колени, на изрыгнутое им набросился не хяри, а бесстыжие соратники старика.

Теперь я и думать не думал возвращаться под навес. Моё любопытство подавило отвращение, и я внимательно следил за тем, как Асади уносили наполовину переваренные, но ещё твердоватые куски, словно драгоценную реликвию. Не было никаких драк, никаких размахиваний, никаких оскорбительных переглядываний. Каждый просто выбирал свою реликвию, уносил её недалеко в джунгли и прятал в укромном местечке на хранение.

В течение этого торжественного времени хяри быстро взбивал воздух тяжёлыми крыльями над Эйзеном Другим, а какой-то неизвестный мне Асади нежно поддерживал старого вождя за гриву. Когда все унесли с собой по куску изрыгнутой плоти, слуга вождя вынес его из места со священной рвотой, а хяри опустился на своего хозяина. На этом новый ритуал закончился.

Мне следует упомянуть, что Холостяк появился в траурной толпе, чтобы наравне со всеми выбрать и унести свой кусок на память о болезни Эйзена Другого. Он пришёл последним, взял кусок размером с ладонь и удалился на край поляны. Здесь он взобрался на дерево, над которым кружил хяри в своей катастрофической миссии за десять минут до этого. Холостяк оставался на нём до самого заката и наблюдал за поляной – совсем как я, культуролог-ксенолог, делаю по своей службе.

На 121-й, 122-й и 123-й дни Эйзен Другой продолжал болеть, и Асади мало обращали на него внимание, однако, два раза в день приносили воду и не наступали на него в своём движении. Хяри сидел у головы старого вождя. Он переступал с одной ноги на другую и ждал, как самодовольно подумал я, смерти своего хозяина. Хяри никогда не ест.

Ночью Асади бросили своего умирающего вождя, даже не взглянув на него и не испытывая ни малейшего сомнения, а я испугался, что он умрёт, когда их не будет. Несколько раз, глядя на его неподвижный силуэт в лунном свете, я считал, что он умер, и меня охватывала лёгкая паника. Есть ли у меня ответственность перед трупом? Только та, решил я, чтобы оставить его лежать и только проверить реакцию Асади, когда они вернуться на рассвете.

Но старый вождь не умер во все эти ночи, а на 124-й день произошло изменение. Эйзен Другой сел и стал следить за перемещением Денеболы по небу. Он смотрел на разъяренное солнце сквозь пальцы сцепленных рук – и Денебола, наверное, казалась ему размытым пятном. Хяри был неподвижен. Как всегда, он слепо сидел с самодовольным и всё знающим видом. Однако Асади заметили изменение в фигуре своего вождя и отреагировали на неё. Это изменение как будто стало подсказкой, и они скова разделились на две группы, расположившись в двух полукружиях с севера и юга от Эйзена Другого. Они наблюдали, как он бросает вызов солнцу, как он борется с его ярко-красной короной, как он скрюченными пальцами разрывает его размытые газовые потоки.

В полдень старый вождь поднялся на ноги. Он распростёр руки. Рыдая, он царапал воздух, а потом сдался и упал на колени.

Без каких либо видимых подсказок с каждой группы ему на помощь бросилось по паре Асади. Они подняли его на ноги. Другие на краю поляны оторвали большие блестящие листья и стали передавать через головы друг друга в направлении их упавшего вождя. Самцы, поддерживавшие Эйзена Другого взяли эти листья и, сложив из них ложе, опустили хрупкое тело вождя на него.

Только во второй раз, насколько я помню, Асади объединились, чтобы добиться чего-то (первый раз был тогда, когда они брили гриву у Холостяка). Но подобно очень древнему папирусу, их сотрудничество распалось, как только Эйзен Другой растянулся во весь рост на своём ложе.

Каждая из двух групп сохраняла свою видимую цельность, но бездумное обычное шатание сменило пристальное наблюдение за вождём. Денебола, освободившись от пристального взгляда старика, скатилась к горизонту.

Я беспрепятственно прошёл через всю поляну к умирающему старику и склонился над ним, стараясь не смотреть на хяри, который наблюдал за мной своим жутким лишённым глазниц лицом. Я проигнорировал буквально пустой взгляд этого существа и взглянул в настоящие глаза его хозяина.

Я испытал шок, буквально физическое отторжение.

Глаза старика были выжжены, представляли собой чёрные дыры в гуманоидной маске. Теперь уже не имело никакого значения, что его глаза до переглядывания с солнцем не могли пробегать соответствующий спектр. Сейчас выгоревшие, почерневшие, они были совершенно мертвы – две закопчённые линзы, ожидавшие, когда и тело старика примет их безжизненность.

И вот рассеянный красный свет просигнализировал о наступлении заката в этом лесистом участке БоскВелда, пронизывая Дикий Лес.

Поляна опустела.

Оставшись наедине с Эйзеном Другим и его хяри, я был убеждён, что именно этой ночью старик умрёт. Я пытался обнаружить хоть какой след жизни в его почерневших глазах, но тщетно, и отправился под защиту своего навеса. Однако я не спал.

Утром оказалось, что мои худшие опасения не оправдались – я выглянул и увидел, что Эйзен Другой сидит, скрестив ноги, на своём ложе, а хяри снова устроился на его плече.

А затем сквозь джунгли прорвался слабый жёлтый свет, означавший восход солнца и возрождение БоскВелда. Асади вернулись, заполняя поляну своими худощавыми телами, и вновь заняли свои позиции с севера и юга от умирающего вождя.

Начался 125-й день. И тут ритуал, который я думал проводят Асади, превратился в ритуал, в котором они были простыми участниками. Это была самая грандиозная, самая необычная и самая организованная церемония в их культуре. Я дал название событиям, прошедшим в этот 125-й день в их единой совокупности как Ритуал Смерти и Посвящения. Я считаю, что мы никогда не поймём узконаправленную «политическую жизнь» Асади, пока точно не интерпретируем каждый аспект этого ритуала. Где-то в контексте событий 125-го дня кроется смысл всего происходящего. И какой же ужасной оказалась встреча с неприкрытой правдой!

Цвет глаз всех Асади на поляне (за исключением Холостяка) перешёл в насыщенный оттенок меланхоличного индиго. И застыл на нём. Эффект торжественного единообразия поразил меня сразу, как только я вышел на поляну – хотя я и не собирался рассматривать скорбящих Асади, пока не изучу состояние Эйзена Другого. Глубокий индиго и абсолютная тишина. Глаза Асади были столь всё поглощающими, что даже поднявшаяся Денебола не могла отразить от них ни единого луча. Ну, или мне так казалось. Этот день парадоксально смахивал на картину импрессионистов, написанную бледными пастелями и тусклыми красками.