(После почти десятиминутной тишины) Некоторое время назад я обнаружил, что Холостяк начал пускать слюни. Тонкая ниточка чего-то молочного блестела на его нижней губе, когда он повернулся ко мне – его ноги крутятся вначале вправо, а потом влево. Я увидел, как двигается его рот – очень похоже на движение рта у насекомого. Струя слюны становится длиннее, она не отрывается и не падает вниз в пропасть к полу, а растёт и растёт, становясь всё длиннее и длиннее. Какое-то молочное продолжение золотого отвеса.

Теперь прядь опустилась по центру спирали чуть ниже того места, где я сижу. Я вижу, что это вовсе не жидкость, не слюна и не рвотная масса. Это нить, что-то выходящее изнутри Холостяка через его рот. (Без страха) Красиво и гротескно одновременно – и я думаю, что вы решили, будто я пьян или под кайфом. Так сказать, из страхов пьяницы плету шёлк. Но, парни, я не напивался бурбона и не наглотался плаценола – я бы хотел, чтобы вы вместо меня сидели тут на лестнице и наслаждались этим отвратительным шоу, ритуалом вытягивания из Холостяка его внутренностей. Нитей из кишок. Красивые и гротескные нити из кишок.

(Без всяких эмоций) Боже, моё терпение на пределе…

(Спустя несколько минут – слышно слабое хлопанье, которое длится какое-то время, а потом стихает).

Холостяк разбрасывает шёлк, словно сам из него сделан. Та нить, о которой я вам рассказывал, почти достигла пола. Теперь он начал работать руками, заставляя вращаться своё тело быстрее внутри петли. Он закручивается в эту штуку, словно египетский фараон, который перед смертью решил обратиться в мумию. А тем временем он продолжает порождать ещё более мутную нить.

Угадайте, парни, кто ввязывается в эту работу? Правильно. Хяри слетел со сферы, когда Холостяк начал разматывать выходящую из себя нить, и схватил её своими когтями. Затем, держа её когтями и пальцами и летая вокруг Холостяка, он обернул этой нитью ступни, лодыжки и голени того. Затем он уселся на забинтованные ноги парня. Теперь, распрямив крылья и, видимо вонзив в него свои когти, хяри висит, как летучая мышь, и продолжает обматывать своего хозяина выходящей из него верёвкой. Имейте в виду, это чёртово создание слепо – слепо, как пьяный ксенолог. Браво, Чейни.

Я не знаю, сколько это займёт времени, но, очевидно, Холостяка замотают – полностью замотают, – превратив его в тёмную куколку. Похоже, хяри стремится сделать эту работу, как можно скорее. Он уже привязывает руки Асади к его бёдрам, цепляясь когтями за его тело и карабкаясь вверх, словно причудливый циркач. Думаю, Холостяк станет куколкой, висящей на золотой верёвке под потолком на чердаке ветхого амбара своих предков.

(Чейни хрюкает; шаркающие звуки, возможно шум раскрываемого шкафа).

Я так думаю. Не спрашивайте меня почему. Я больше не буду смотреть на эту чушь. У меня голова кружится. Я сыт по горло этой чепухой. Если я смогу спуститься по этим ступеням в такой адской жаре, то лягу возле стены «книг глаз» и посплю. Всё – спать.

(Шаги по железным ступеням. Бессмысленное бормотание).

Интерлюдия: сразу после полудня 139-го дня*****

***** С конца предыдущего раздела и до начала этого Чейни занимался бессмысленной болтовнёй – я удалил её. Между ними в общей сложности прошло около четырнадцати часов, в течение которых Чейни также ел и спал. В этот раздел «Интерлюдия» я кое-что вставил из удалённых кусков, чтобы сохранить преемственность повествования, которой в противном случае не было. Для упрощения эти вставки я никак не пометил.

ЧЕЙНИ (обычным голосом): Привет. Я сейчас обращаюсь исключительно к Бенедикту. Бен? Бен, ты планируешь завтра доставить посылку. Двадцатую. Можешь поверить в это? Я – нет. Мне кажется, что я здесь уже лет десять-двенадцать. А всего было двадцать посылок. Ладно, последнюю я не заберу. Пока, в крайнем случае. Бог его знает, когда Холостяк поведёт меня обратно на поляну. Сейчас он занят. Давай расскажу чем.

Вначале позвольте вам рассказать, что происходит прямо сейчас. Я стою возле одного из шкафов. Все его полки сложились вокруг центрального столба, как лепестки цветка ночью. Но сейчас разгар дня, Бен, – рассеянный свет просачивается сквозь купол. И да, каждый шкаф здесь закрылся, словно бутон розы. Каждый. Это произошло, так понимаю, когда я спал. Шары над головой – все три в люстре – не светятся, мертвы, и только покрылись пятнами, словно яйца динозавров. Я не знаю точно, когда они потухли. И ещё кое-что – «книги глаз» сейчас не работают. Я повозился с двадцатью или даже с тридцатью, держа большой палец на язычке пониже «глазка», но ничего не произошло – не засветился ни один цвет, даже проблеска не было.

Сейчас днём пагода как мёртвая. И к этому нечего добавить. У меня такое чувство, что она не оживёт, пока Денебола не закатится, и на БоскВелд не ляжет тьма, словно тень от смятых крыльев хяри.

По поводу Холостяка – в коконе – вы хотите знать, что с ним случилось. Вчера. И опять я точно не знаю. В течение ночи отвес, из которого он сделал петлю и повесил себя на нём высоко над полом пагоды, а хяри обматывал его в фальшивый шёлк из собственных кишок, удлинился настолько, что прошёл через кольцо канделябра и сейчас не достаёт до пола всего несколько футов. Полагаю, он сам собой удлинился. (Смешок) Прикидываю, что между полом и нижним краешком «куколки» Холостяка едва ли можно поставить табуретку. Даже подставку для ног… и теперь этот неуклюжий кокон висит в дневном сумраке этой комнаты и медленно, медленно поворачивается – сперва направо, а потом налево, словно сбившийся с пути маятник в старинных дедовских часах. Так что теперь это, Бен, не что иное, как Биг Бен из мускулов, а всё это здание – большие часы. Вы можете услышать, как они тикают, отмечая движение БоскВелда по орбите. Послушайте…

Что касается хяри, то он присел там – на самом верхнем уголке кокона, где торчит конец тесьмы, – качается, похоже, на мумифицированной голове Холостяка, как раньше ездил на его плече. Каждый раз, когда завёрнутое тело качается в мою сторону, мне кажется, что хяри оценивающе рассматривает меня, словно примеряется. Был бы у меня пистолет, я пристрелил бы эту мерзкую тварь – клянусь, что я сделал бы это. Даже если бы в результате этот храм расползся бы по швам, обрушившись мне на голову, а каждый шкафчик вместе с «книгами глаз» распался бы на мелкие кусочки. Так что помоги мне в этом – я ведь, вероятно, и поэтому, не взял сюда с собой ни обычный пистолет, ни лазерный, ни световое ружьё. Прямо сейчас маленькая бестия нервно дёргает шёлковую мембрану, расцепляет свои крылья и трясёт их кончиками – я думаю, парни, что-то интересное тут должно произойти, дайте мне несколько минут, только несколько…

(Позже) И в самом деле произошло. Хяри двигается вниз по своей собственной не пойми какой траектории по этому кокону, укрывшему Холостяка. Спускаясь, своими ногами он отрезает кусочки мембраны, передают их в руки и поедает. Именно – поедает. Я всё задавался вопросом, чем этот маленький негодяй питается, и это, очевидно, ответ на него – он питается оболочкой метаморфозы вождя Асади, коконом его невольной трансформации. Полагаю, эта фраза звучит слишком философски, но я не могу отделаться от мысли, что хяри поедает прежнего Холостяка. Он движется словно краб по спирали, и, да, этот путь точно соответствует спирали железной лестницы пагоды, при этом яростно пожирает куски, которые оторвал.

Зверь сейчас находится в углублении груди Холостяка, и я могу видеть голову своего старого друга – точнее очертания его головы. Я говорю очертания, потому что кокон на голове съеден, и осталась только тоненькая молочная плёнка. Она облегает его лицо, словно тонкий капюшон. Она влажная и дрожит, и сквозь неё я вижу посмертную маску его лица.

Бен, Бен, ты же не будешь требовать от меня, чтобы я остался здесь и смотрел всё это до конца. Передай остальным, чтобы не ждали этого от меня. Богиня ксенологии – самая настоящая сука, и она слишком много раз надо мной издевалась. Меня тошнит от всего этого. Отвратительно, хуже, чем прошлой ночью. В храме стоит запах, напоминающий смесь гниения, экскрементов и выделений различных внутренних желез – я не знаю, что…