Ритуал Смерти и Посвящения пришёл к концу.

Преследуя цели настоящего этнографического исследования, я минимизирую значимость того, что последовало после этого, и изложу произошедшие тогда события очень кратко, как только могу.

Несколько Асади обернулись и увидели меня, стоявшего на поляне перед пагодой. Они реально уставились на меня. После того, как они игнорировали мою персону на протяжении шести месяцев, я совсем не имел понятия, как мне следует реагировать на такой очевидный знак, что меня внезапно заметили и признали. Крайне удивившись такому, я сам уставился на них. Они начали приближаться ко мне, и враждебность их помыслов была очевидной из-за резко потемневшей окраски их глаз. Позади меня открывался Дикий Лес Синестезии. Я повернулся, что броситься в её растительность. Но тут же на предполагаемом пути моего побега, перекрыв его, мгновенно образовалась небольшая группа Асади. Среди этой группы я сразу узнал индивида, которому дал имя Бенджи. Не испытывая к нему ничего, кроме смутного отеческого чувства, я предложил ему свою руку. Но его нервная рука в ответ метнулась вперёд и ударила меня по уху. Я упал. В рот попала грязь, а в глаза бросились опускавшиеся ко мне серые лица, и я понял, что мне следует очень даже испугаться. Но я спокойно выплюнул грязь, так как лица и гривы столь быстро ретировались, что я просто не успел испугаться – страх испарился, как спирт, налитый тонким слоем в широкое блюдо.

Над головой раздалось знакомое хлопанье крыльев.

Я посмотрел вверх и увидел, как хяри опускался на вытянутую руку Холостяка. Он направил это существо на своих сородичей, чтобы спасти меня. И это простое действие показало ошеломляющую сложность отношений между вождём Асади и его хяри. Кто из них главный? Каким командам подчиняется?

В тот момент мне было всё равно. Денебола вставала, и Асади просочились в Дикий Лес, бросив меня, ничтожного карлика перед их величественной разрушающейся пагодой и нерешительным вождём, который смотрел на меня с верхней площадки лестницы. Хотя Холостяк и вёл себя отчуждённо, он привёл меня обратно на нашу обычную поляну, так как я сам никогда бы не нашёл её.

По общему признанию банальный урок, который я извлёк из этого опыта, члены Академии, состоит в том, что даже для культуролога-ксенолога – а возможно, и именно для культурола-ксенолога, – крайне выгодно заводить друзей.

Рассказывает Томас Бенедикт: краткое промежуточное замечание

Я вставил эту статью просто из чувства долга. Так как я один из немногих людей, которых Иган Чейни считал близкими себе, я, вероятно, единственный, кто мог бы написать её. Раздел, который вы только что прочитали – Ритуал Смерти и Посвящения – Чейни написал в лазарете базового лагеря, где он приходил в себя после пережитого и восстанавливал свои способности существования в нормальном человеческом обществе. В одном из разговоров со мной он сравнил себя с Гулливером после его путешествия в страну Гуигнгнмов. В любом случае помимо Смерти и Посвящения Чейни больше ничего об Асади не подготовил непосредственно к публикацииt, хотя после выписки из лазарета, как я знаю, он собирался сесть за написание книги о них.

Как я уже говорил, за разбор и редактирование разрозненных записей я взялся из чувства долга – двойного долга: в первую очередь перед Иганом Чейни, моим другом, а во вторую – перед огромным числом заинтересованных людей, которые хотят понять своих инопланетных соседей, чтобы лучше понять самих себя. Личная неудача Чейни не должна быть нашей общей неудачей.

Вернувшись на поляну Асади после Ритуала Смерти и Посвящения, Чейни пробыл ещё две недели в Диком Лесу Синестезии. На 126-й и 133-й дни я доставлял посылки, но, как и просил Чейни, не делал облёта поляны, чтобы убедиться в его состоянии здоровья. Он сказал мне, что свидетельством удовлетворительности его состояния будет отсутствие на месте доставки клочков бумаги от предыдущей привезенной мной посылки. Аргумент, что он не единственное существо, которое может утащить посылку в Диком Лесу Синестезии, Чейни в рассмотрение не принимал.

«Мне следует быть активным» – написал он в одной из редких записок, оставленных в пункте нашей доставки в Диком Лесу. «У Асади наблюдается признак инициативности, как у больных малярией. Но ужаснее и ошеломляющее всего, друг Бен, это то, что в Диком Лесу больше никого нет. Совсем никого!»

Сейчас я являюсь единственным владельцем личных вещей Игана Чейни. К ним относятся его личные и профессиональные дневники, ряд неразобранных официальных отчётов, ленты с полевыми записями и небольшая часть переписки (о ней я упомянул выше в сноске). С теми записями об Асади, которые мне не принадлежат, я ознакомился благодаря участию в Третьей Денеболанской Экспедиции. Я говорю об этом, так как знаю неопровержимый факт, что за время последних четырнадцати дней своего пребывания в Диком Лесу, Чейни не сделал ни одной записи в своих дневниках, ну, или он эти сомнительные записи так тщательно потом удалил, что нет никакой уверенности, что они вообще существовали.

У нас есть только один отчёт за последние две недели. Это магнитная запись, замечательная запись, и, думаю, Чейни уничтожил бы её, если бы мы, вытаскивая Чейни из джунглей, просто не вырвали диктофон из его рук.

Я прослушивал эту запись много раз от начала и до конца и должен сказать, что совершить такое – это настоящий подвиг, пойти на который мало у кого хватило бы терпения. Однажды я попытался обсудить эту запись с Чейни (это случилось спустя несколько дней, как его отпустили из лазарета и я полагал, что он сможет с высокой степенью объективности справиться с ужасом пережитого), но он заявил, что я много выдумываю. Он сказал мне, что в диктофон не говорил ничего вообще о Холостяке

– …превращение? – спросил он. – Ты используешь это слово?

Я тут же включил ему запись. Он послушал её минут десять, а потом встал и выключил. Его лицо вдруг осунулось, взгляд стал растерянным, а руки задрожали.

– А, это – сказал он, не глядя на меня. – Это была шутка. Я придумал её, потому что ничего лучшего мне в голову не пришло.

– И звуковые эффекты тоже? – спросил я недоверчиво.

Вновь не глядя на меня, он кивнул, однако обстоятельства его обнаружения опровергали это неуклюжее разъяснение, разбивая его в пух и прах. Но Чейни продолжал молчать по этому поводу. Во всех своих записях и разговорах с нами за последние три месяца он никогда не упоминал даже намёком о своих грязных приключениях за последние две ночи в Диком Лесу. Я представляю ниже слегка отредактированную стенограмму записи этих ночей. Эту финальную часть нашего с ним совместного виртуозного сотрудничества я называю лоскутной этнографией.

Монолог Чейни: две ночи в Диких Лесах Синестезии

Привет всем! Какой сегодня день? День как день, только ТЫ ТЕПЕРЬ НАХОДИШЬСЯ ЗДЕСЬ! Здесь, то есть со мной. Я веду тебя в поход…. Но простите мою изначальную ложь – это необычный день. Ведь как часто я водил тебя в экспедицию?

Думаю, сегодня 138-й день, и вчера Холостяк вернулся на поляну – вернулся впервые с того дня, как хяри помазал его, так сказать, фекальной мазью вождя. И я почти отказался от него. Но вчера днём он вернулся на поляну, неся хяри на своём плече, и уселся в центре поляны, как это делал Эйзен Другой. Реакция Асади была точно такой, какую они демонстрировали в отношение Эйзена Другого. Все покинули поляне ПОЛНОСТЬЮ! Каждый оказался ЗА ЕЁ ПРЕДЕЛАМИ! Снова вернулись старые добрые времена, парни, только актёр, игравший центральную роль, оказался моим другом – кстати, несколько раз спасавшим мою жизнь. Да, сэр.

После жары, скуки, восьми или даже ста дней липких дождей – а мой навес протекал, как дуршлаг – я не мог быть более довольным.

Следуя заведённому ещё визитами Эйзена Другого шаблону, Холостяк провёл на поляне весь день, ночь и час или около того следующего утра, а потом встал и ушёл.

Я пошёл следом за ним. Судя по солнцу, уже полдень.