У меня хватило здравого смысла уйти с дороги. Я залез на дерево на краю поляны, на которой стояла пагода. И теперь я наблюдал за процессией в относительной безопасности.

Серые фигуры двигались в тени, отбрасываемой храмом Асади. Внезапно вспыхнули два яростных пламени в железных факелах, напоминавших те, что зажигают в карнавале Марди Гра. Они находились на верхней обширной площадке каменных ступеней, которые вели к богато украшенной двери храма. Два этих факела, сопровождаемые серыми фигурами, спустились по ступенькам. Никогда я раньше не видел, чтобы Асади использовали огонь, а такое глубокомысленное употребление огня и горючего материала, о котором я и помыслить не мог, напрочь разрушило большинство моих сложившихся представлений об этом народе. Тем временем четыре колонны Асади выстроились перед лестницей, ведущей в древнюю пагоду, и шесть слуг с бежевыми гривами понесли труп Эйзена Другого, окрасившийся в свете факелов в яблочно-зелёный оттенок, вверх по широким каменным ступеням к такому же каменному катафалку у двери. Они положили труп на него и выстроились позади по трое с каждой стороны лицом к своим ожидающим сородичам и суровой двусмысленности Дикого Леса. Я не привык к такому зрелищу, к такому безвкусному великолепию и стал думать, что, возможно, в моих венах течёт плаценол – плаценол или что-то ещё более зловещее.

Луны плакали своими молчаливыми ртами. Фонари из Марди Гра отбрасывали неустойчивые пятна света.

Но ритуал ещё не закончился. Опустилась ночь, луны перемещались по небу, и четыре колонны членов племени Асади продолжали двигаться в определённом порядке. Они дёрнули себя за гриву. Они посмотрели на полускрытое листьями небо. Они посмотрели себе на ноги. Некоторые распростёрли свои руки и уставились на луны, борясь с ними, как это делал Эйзен Другой в противостоянии с солнцем – Денеболой. Но никто не уходил с поляны, хотя я чувствовал, что многим очень хотелось это сделать.

Вместо этого они, преодолевая свой страх, чего-то ждали – пагода и труп их вождя управляли ими. Точно также и я, застрявший на дереве, как какой-то шип, вынужден был демонстрировать аналогичное грозное терпение. Наконец, самая последняя из лун скрылась в дальних джунглях БоскВелда. Два железных факела погасли, как догоревшие свечи. Холостяк заёрзал.

Существовали две пустоты. Одна пустота имелась в природе между окончанием ночи и наступлением дня. Другая пустота наблюдалась в особенной иерархии социальной структуры Асади, которую странным образом заполнял Эйзен Другой до своего противостояния с солнцем и последовавшей за этим смерти. Две пустоты находились в поиске субстанции, которая должна была заполнить их.

На дереве, держась за две ветки ивы, я мысленно записал эти две параллели. Когда наступит рассвет? Какого преемника Асади собираются назначить вождём?

Переполох на поляне прервал эти мои возвышенные размышления. Посмотрев вниз, я увидел, что четыре стройные колонны Асади превратились в беспорядочную массу мельтешащих тел – точно такую же, как на их повседневной поляне. Полный хаос и анархия. Всплеск необузданной иррациональности. Как может обособиться пустота «лидерства» в этом произвольном смешении разрозненных частей? Только пагода имела незыблемость – только она не двигалась.

Подняв голову наверх, я увидел, что хяри вождя продолжал летать над этим беспорядком, но он парил, словно хищный сокол, а не махал крыльями, как безобидный пеликан. Он скользил в неравномерном предрассветном бризе легко и с необычной грацией и вскоре вспыхнул крошечной искрой, уловив отражённый от центрального шпиля храма рассветный луч.

Наблюдая за ним, я почувствовал, что у меня закружилась голова.

Затем хяри сложил крылья и с головокружительной скоростью стремительно понёсся вниз с розоватого неба. Я чуть не свалился с дерева. Мои ноги соскользнули с развилки, и я повис, держась только руками за две ветки, прямо над краем двора пагоды. Охваченная тревогой толпа пребывала в такой панике, что не обращала на меня никакого внимания.

В это время хяри приблизился к земле.

Он нырнул в беспомощную толпу Асади и пролетел над их головами и плечами, касаясь их своими жестокими зазубренными крыльями. Погружаясь между телами и выныривая, хяри снова замахал крыльями, подобно рваной оконной шторе. Вся грация с него спала, и остался один грубый эксгибиционизм (я даже не могу подобрать слово для описания его вида) – что-то типа неэффектного мельтешения. Но существо делало то, что хотело сделать, и в предрассветной полутьме я увидел, как оно оставляло глубокие раны на лицах нескольких Асади.

Тем не менее, какие-то Асади пытались поймать хяри, тогда как другие – и это было более благоразумно – стремились уклониться от его пути, падали на землю, садились на корточки, прикрывали голову руками, стремились проползти между ногами. Хяри ничего не разбирал. Он оставлял раны своими острыми, как лезвия, крыльями на любом, независимо от того, пытался он схватить это существо или спрятаться от него. И глаза всех Асади переливались разными цветами – у каждого своими. Энергетика таких стремительных движений вызвала фосфоресценцию на поляне из-за выделяющегося тепла.

Я бросил взгляд на Холостяка и отметил, что цвет его глаз никак не менялся. Они всё время оставались мутными, в них не светились ни интеллект, ни сострадание. Он стоял в стороне от своих паникующих товарищей и не пытался ни поймать хяри, ни спрятаться от неё. Что касается этого злобного создания, оно, то взлетало повыше, то бросалось вниз, и, совершая неуклюжие виражи, хлестало всё живое. Наконец, оно взмыло ввысь сквозь тень пагоды, дико махая крыльями, затем перевернулось и спикировало прямо на лицо Холостяка. Оно повалил того на землю и стало наносить бесчисленное множество ударов.

Асади притихли и все до одного выстроились в беспорядочную очередь и стали наблюдать за этой непредсказуемой развязкой, предпоследним актом их дневного ритуала. Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы понять – понять, что Холостяк был кандидатом, отобранным на занятие освободившейся должности вождя. И это почему-то воспринималось, как неизбежный выбор.

Мои пальца разжались, и я упал на поляну. Передо мной были спины двадцати или тридцати Асади, за которыми я не видел Холостяка и что с ним происходило, хотя я продолжал слышать взмахи крыльев хяри, а также отметил, что дыхание членов племени стало иным. Затем фигура, безумно размахивающая руками, нарушила гладкую поверхность спин и стремительно метнулась сквозь сужающийся промежуток между телами справа от меня. Я понял, что это Холостяк уже поднялся на ноги и пытается отбиться от хяри. Вместе с ним они с трудом поднялись по ступенькам перед храмом и оказались на площадке перед катафалком, где всё ещё покоился Эйзен Другой.

Теперь я мог хорошо видеть, как и все остальные, что там, на священном месте, Холостяк капитулировал перед неизбежным.

Он опустился на колени, склонил голову вниз и прекратил сопротивляться. Хяри, почувствовав победу, стал махать крылом над телом мёртвого вождя. С дьявольской методичностью он резал лица стоявшим в карауле Асади, колыхаясь в воздухе, словно обёрточная бумага. После этого он уселся на голову Холостяка. Помахивая крыльями для равновесия, он со слепым триумфом смотрел на толпу Асади и на меня.

Никто не двигался, никто не дышал, никто не обращал внимания на рассвет, который освещал потемневшую медь пагоды, словно покрывал её злой изморозью – изморозью на лбу древности.

Медленно, после мгновения более тяжкого, чем древность пагоды, Холостяк поднялся на ноги. Он был облачён в отрешённость и невидимую одежду изолированности, ещё более ощутимую, чем ту, которую он испытывал, будучи простым изгоем.

Он был назначен, выбран и благословлён быть вождём.

Хяри перебрался с головы Холостяка на его плечо и запустил свои крошечные пальчики в клочья его покромсанной гривы. Там он и застыл – снова безжизненный и шершавый.

Ритуал Смерти и Посвящения практически закончился, и двое из носильщиков переместились, чтобы довершить его. Они коснулись головы и ног Эйзена Другого кончиками двух факелов, и в тот же миг тело старика вспыхнуло зелёным огнём. Бушующее пламя взметнулось по фасаду храма, словно поощряя окислившуюся от времени медь пожрать здание. Холостяк стоял чуть ли не в центре этого огня, и я испугался, что и он также будет пожран. Но этого не случилось ни с ним, ни с хяри. Огонь угас, Эйзен Другой полностью исчез, и носильщики трупа спустились по ступенькам и растворились среди оживших Асади.