Потом она смягчилась. В ту ночь голос Залдаса был ровным, спокойным. Да, похоже, в тот момент всё и правда шло по его плану, пусть и не изначальному.
Однако позже Збел ощутил нарастающую тревогу. И нет, отец явно боялся не за мальчишек, как прежде. За сына. И его жену. В этом Дардиолай был совершенно уверен. Что-то им двоим угрожало. Но ни Залдас, ни Фидан не могли подсказать, что именно. Какая-то скрытая угроза.
«Иди в Дробету, сын».
И это несмотря на то, что с мальчишками Тзир и Ятрак. Отец считает, что их против этой неясной угрозы недостаточно. Потому Збел по-прежнему обязан исполнить своё предназначение, от которого столько бегал.
Какое-то необъяснимое чувство. Почти уверенность. Будто домик на краю леса и степи — как горизонт. Сколько не иди к нему — не достигнешь…
* * *
Запела флейта и Адриан, опоясанный тогой по габинскому обряду, с полой на голове, бросил в огонь жаровни ладан, а следом плеснул вина. Префация, благочестивое приветствие бога. Воцарилась тишина. Несколько сот легионеров стояли не шелохнувшись. Пение флейты вплеталось в шум ветра.
Наместник, а в данный момент жрец, посыпал спину подведённого к нему вола мукой, смешанной с солью, окропил вином широкий лоб жертвы, а после провёл ножом по её спине.
Помощник жреца, развернув папирус, принялся читать громким хорошо поставленным голосом, ибо нельзя было в таких делах полагаться на память, все слова следует произнести с идеальной точностью:
— О, Юпитер Наилучший Величайший! Если угодно тебе называться так — назову тебя так! Если нет — назову любым именем, которое ты пожелаешь! Будь свидетелем, что не вопреки справедливости, но принуждённые к обороне, караем мы смертью враждебных нам и беззаконных людей! Прими эту жертву от Публия Элия Адриана и даруй ему и воинству Рима победу над этими людьми! Если нас ждёт расплата за дарованную тобой удачу, пусть она падёт с наименьшим ущербом на одного Публия Элия Адриана, минуя народ Рима и воинство Рима!
Турбон смотрел внимательно на подножие алтаря. Туда тянулся шнурок от кольца в носу вола. Если Адриан наступит на него, вол опустит голову. Но делать так нельзя, это обман, и разоблачив его, бог расторгнет договор. И всё же нельзя и поступить иначе, если жертва откажется выразить согласие.
Адриан ножом отделил земное от божественного. Лицо его было торжественно и совершенно невозмутимо. Он прошёл к алтарю и в этот момент вол склонил голову.
— Согласен!
Квинт Марций выдохнул. Он видел, что Адриан не коснулся поводка.
— Бей!
Культарий ударил молотом между глаз вола. Передние ноги жертвы подкосились. Туша завалилась направо. По рядам легионеров прокатился возбуждённый ропот — хороший знак. Затем были извлечены потроха, и гаруспики погрузились в их изучение. Всё это время легионеры стояли, не шелохнувшись.
— Согласен! — раздался, наконец, торжествующий возглас.
— Юпитер Наилучший Величайший дарует нам победу! — воскликнул Адриан.
Квинт Марций коснулся пальцами лба. Сегодня же на закате он, гелиодром, испросит то же самое у Митры и немалое число легионеров и центурионов, взиравших на жертву Юпитеру, будут ждать подтверждения божественной благосклонности от другого небожителя, куда более почитаемого ими. Тайно.
За два дня до жертвоприношения Турбон отправил две турмы легионной конницы на разведку. Ещё до их возвращения в Аквинк начали стекаться беженцы. Сразу же выяснилось, что отряды варваров проникли уже к северо-западу от Кампоны. Да чуть ли не в предместья Аквинка.
Повсюду сгоревшие виллы и вики. Те, кому посчастливилось убежать, рассказывали, что языги разъезжали малыми отрядами, от двух десятков до полусотни всадников. Убивали, насиловали. Конечно же грабили. Но в большей степени просто жгли. Это было не очень похоже на степняков, однако Адриана не удивило.
— Это ответ на ответ цезаря, — процедил он.
Первая из турм эксплораторов вернулась вскоре после жертвоприношения и подтвердила все свидетельства беженцев.
Вторая проникла почти до Ветус Салина, пережила стычку с разъездом варваров почти равной численности. Обнаружила следы конного сражения, что завершилось, похоже, не в пользу римлян. Пришлось быстро удирать, даже не смогли павших похоронить.
— Веттий пытался прорваться, — мрачно заключил Турбон.
Эта турма вернулась в Аквинк одновременно с прибытием туда алы боспорцев.
Их Адриан ждал, как из печки пирога. Отдохнуть кавалеристам и их коням дали всего ночь. А наутро наместник выступил. Всё уже было обговорено.
Дардиолай заявил, что, как проводник, бесполезен. Правда это или нет, Турбон не стал выяснять. Он и вопрос-то задавал, скорее, на всякий случай. Так сказать — для мобилизации всех сил. Среди его эксплораторов имелись такие, кому доводилось бывать на левом берегу зимой.
Публий Элий Адриан во главе почти пятисот боспорских конных ауксиллариев перешёл на левый берег Данубия и двинулся на юг.
Турбон должен был выждать три дня. Ещё три дня безнаказанного истребления подданых Марка Ульпия Траяна Цезаря Августа и их имущества…
За это время варвары, удовлетворившись наказанием, могли убраться восвояси. Но начинать раньше было смерти подобно.
И только по истечении трёх дней Второй Вспомогательный легион выступил.
Вернее, Аквинк покинули шесть его когорт. Две остались в городе. Ещё две разбросаны вексилляциями по кастеллам и бургам Паннонии, их не удалось собрать.
Во главе колонны надлежало двигаться двум конным алам, потом пешим ауксиллариями, и только потом легионерам. Причём конница должна была постоянно прикрывать колонну с флангов.
Но сейчас у Турбона в наличии было менее ста двадцати всадников и ни одного ауксиллария. Легион шёл в гордом одиночестве. «Мулы Мария» двигались в полном боевом облачении, с расчехлёнными щитами, с фурками на плечах и притом тащили на своём горбу судес, палисадные колья, собранные со всех десяти списочных когорт. Такого напряжения сил легионеры Второго Вспомогательного давненько не знали, как бы ни гоняли их центурионы и в снег, и в дождь, вбивая палками привычку к тяготам и лишениям солдатской жизни.
С легионом, сразу следом за сингуляриями Квинта Марция ехали Дардиолай и Фидан.
Глава XXXI
Стена щитов
— Где этот а-аспайна? — прошипел Асхадар.
Приставив ладонь ко лбу козырьком, он смотрел на колонну урумов. Длинная жирная тёмная змея ползла по дороге, едва заметной даже вблизи, почти полностью заметённой снегом. Словно кто-то углём вёл по расстеленному полотну, на одну половину которого будто грязную воду вылили.
Свинцово-серое небо. Белый снег. И урумы между ними. Пехота. Почти нет конницы. Как хорошо. И здесь Дадаса не соврал. Впору уже имя ему сменить за такие заслуги. Пусть будет Хатья, «Правдивый».
А что до платы, так все знали — Дадаса меньше и не возьмёт. Зря что ли нарекли его Дадасой — «давай десять»? Что коней ему десять, что баранов. Если бы случилось накормить его конским дерьмом — тоже бы десять яблок запросил. Плата разная, число одно. Интересно, сколько казней падут на голову предателя, когда разоблачат его, Дадасу, Авла Канулея урумы? Когда или если?
Расплатиться с жадным урумом пришлось всем, ибо дзахи, «серые», подняли вой. Дескать — слишком жирно им одним, пусть все роды пригонят лошадей поровну. Дадаса пообещал рассказать, где какие урумы сидят и запросил по десять за каждую крепость. Вот целый табун и набрался.
