— Арабия Петрейская, — поправил Лусус и заметил, — по правде, мне это не по душе. Но у Пальмы прямой приказ. Он будет исполнять. Этот ваш Душара удостоится статуй. Но главное — храмы Юпитеру. Что же до смутьянов Малику… До зимы весь Третий Киренаикский будет здесь.

Аль-Муназир вернулся в комнату. Купец бросил на него быстрый взгляд, и сделал повелительный жест в сторону одного из рабов, указав на блюдо со сладостями, стоявшее далеко от гостя. Раб подскочил к аль-Муназиру и принялся учтиво предлагать ему отведать изысканные кушанья. О некоторых сын пустыни прежде только слышал.

Аз-Заид пробормотал:

— Воистину, твои речи изрядно смущают мой слабый ум, о, аль-Аввиль.

Лусус усмехнулся.

Купец посмотрел на другого гостя.

— О, достойнейший аль-Муназир, прости, если я покажусь невежливым, но душа моя пребывает в предвкушении твоего рассказа! Что привело почтенного племянника достославного Лиса Пустыни в мой скромный дом?

Рассказывать об этом в присутствии голомордого аль-Муназир категорически не желал. Однако дело как раз касалось ар-румийюн, вернее, их раб-хейла, самого главного начальника. Попасть к нему лично аль-Муназир и не надеялся, потому Умейя ас-Салаб и послал его к купцу. Тот имел связи с чужаками. А тут на ловца и зверь бежит. Потому аль-Муназир, коротко поразмыслив, заявил:

— Могучий каид Умейя ас-Салаб, да пребудет с ним благосклонность Всемогущей, выражает своё почтение людям Рума и намерен преподнести дар могущественному раб-хейлу, Курнелусу Пальме. Мне, недостойному, выпала честь доставить сей дар вождю Бану ад-Ди’ба.

— Сыновьям волчицы, — улыбнулся Лусус, — поистине, могучий каид — настоящий поэт! Да пребудет с ним милость аль-Уззы.

Аль-Муназир нахмурился. Ему показалось, что Лусус откровенно насмехается. Даже и хозяин, судя по его вытянувшемуся лицу склонялся к той же мысли.

— Что же, верно, сам Водитель караванов направлял твоего верблюда, о аль-Муназир! — воскликнул Лусус, — воистину, ты прибыл в нужное место и время!

— Объяснись, — попросил посланник.

— Я вхож в покои Пальмы и с радостью передам ему дар достопочтенного Умейя ас-Салаба.

— Бану ас-Саиф благодарны тебе за это, уважаемый. Мы будем рады видеть тебя в наших шатрах, — аль-Муназир поклонился.

— Почту за честь, — ответил столь же учтивым поклоном голомордый ар-руми, — откроешь ли ты мне сущность дара, дабы я мог поднести его наиболее подобающим образом?

— Это рабыня, — небрежно ответил аль-Муназир, — танцовщица. Она миловидна, обучена тридцати трём способам любви и весьма искусна.

— Прекрасный дар. Я постараюсь, чтобы Пальма остался доволен.

— В таком случае моя задача исполнена, о аль-Аввиль! И я могу отбыть в обратный путь.

— Разве стоит спешить? Ты не хочешь задержаться в Босре?

— Увы, почтенный Умейя ждёт моего скорейшего отчёта.

Аль-Муназир учтиво раскланялся. Хозяин долго и многословно уговаривал его не спешить и отдохнуть с дороги. Предлагал расслабиться с двумя красивыми рабынями. Сын пустыни столь же цветисто восхвалял гостеприимство этого дома и сетовал, что остаться никак не может.

Забрав верблюда, он, однако, не покинул город, а направился в хан. Который здесь, благодаря нечестивым голоногим яунам всё чаще называли фундук, или, совсем уж язык сломаешь — пандокеон.

Хан, фундук (араб.), пандокеон (греч.) — постоялый двор.

Дядюшка, конечно, ждал его с нетерпением, но более всего каида интересовало, понравился ли подарок Пальме. А это ещё предстояло выяснить. Скрытно.

Тем временем дар стараниями купца и квестора был доставлен получателю, наместнику Сирии и новообразованной провинции Арабии Петрейской, легату Авлу Корнелию Пальме.

Аз-Заида дальше вестибула дворца, прежде принадлежавшего царям Набатеи, не пустили. Покрывало с рабыни-танцовщицы квестор сдёрнул лично.

Легат, седеющий, по-военному подтянутый муж лет сорока пяти цокнул языком.

Под скромным дидаром обнаружилась девица, одетая лишь в золотые украшения. Всю дорогу от шатров Бану ас-Саиф она, конечно, ехала не в таком виде, но уже в доме купца подготовилась произвести впечатление на Пальму.

— Хороша, — холодно произнёс легат, не изменившись в лице, как и подобало римлянину строгих нравов.

Он посмотрел на квестора. Тот смущённо улыбнулся. Во взгляде легата читалось: «Ну и что мне с ней делать?»

— Сегодня ужин, — напомнил квестор.

Да, верно, собирались устроить небольшую пирушку в честь прибытия когорты Бовия Целера.

Уже почти год Пальма торчал здесь с вексилляцией Шестого Железного. Поначалу казалось, что дела идут неплохо и варвары после смерти царя Раббэля под руку цезаря перейдут мирно, но не выгорело. Взбунтовались мерзавцы. И сил стало не хватать. Однако, легат продолжал отписывать Траяну реляции, мол — «всё идёт, как по маслу». И не вызывал из Сирии весь свой легион. Всё потому, что ранее уверил цезаря — затруднений не предвидится. У Раббэля нет наследника и местная знать разобщена. Варвары не объединятся. Да и вообще, многие будут только рады отдаться под власть Рима. Основана эта уверенность была на успешных союзнических отношениях с Набатеей в годы Иудейской войны.

Однако, дарами, как оказалось, никто ар-румийюн встречать не собирался. Началась изнуряющая война с неуловимым врагом, который не выводил войско в поле. Против такого, вообще-то, не легионы были потребны, а ауксилларии, и лучше из восточных провинций. Но кто-то донёс цезарю, что Пальма завяз и Траян велел Третьему Киренаикскому переместиться из Александрии в Босру. Ну, хотя бы Пальму оставил во главе провинции, верно, в счёт давней дружбы и прошлых заслуг. Дал ещё одну возможность исправить дела.

Киренаикские «мулы» прибыли не все сразу. На днях вот явилась когорта Бовия. Но уже неплохо. Ему тут все были рады. Кроме легата, который таил досаду, но на людях изображал дружелюбие и благодарность за помощь.

В общем, в честь трибуна сегодня ужин. Соберутся и вновь прибывшие, и начальство Железного.

— Ты намерен развести тут греческие непристойности? — проворчал Пальма.

— Симпосион, — с улыбкой возразил квестор, — приятную застольную беседу. С расслабляющими зрелищами.

— Ладно, валяй. Пусть спляшет.

— Полагаю, понадобятся музыканты?

— Вот и найди.

Вечером в триклинии собралось девять человек. Сам Пальма. Прибывший Бовий. Трибуны Железного. Квестор.

Стемнело. Рабы опустили с потолка большой, похожий на колесо лампарий, разлили масло по ёмкостям, подожгли фитили, подняли обратно.

Римляне выпили. Закусили. Потрепались о знакомых. Бовий рассказал александрийские сплетни. Ему наплели с три короба о здешних нравах. Пока от местного финикового вина ещё не двоилось в глазах, сыграли в «мелькание пальцев».

Кровь по жилам побежала быстрее и потребовала ещё чего-нибудь бодрящего. Пальма велел доставить свой подарок.

Сначала вошли двое музыкантов. Один принёс барабан-рик. Другой, седой длиннобородый, сморщенный, как изюм старик, сел на пол и положил на колени большой многострунный канун.

Замелькали над струнами сухие и морщинистые, но всё ещё ловкие пальцы, извлекая мелодичный звон.

Она вошла бесшумно, как тень, закутанная в дидар. Хрупкая, с кожей цвета тёмного мёда. Повела плечами, и плотная тёмная ткань распласталась на полу. Золотые браслеты не звякнули, они сейчас были скрыты намотанными на запястья алыми лентами. В мелодию кануна вплелись басовые ноты — одобрительное гудение, рождённое мужскими глотками.

Она замерла в центре мозаичного круга, опустив голову, руки скрещены на груди — статуя, ожидающая, что милостивый бог наделит её душой.

Первый удар барабана заставил вздрогнуть её плечи.

Пламя лампария затрепетало, будто от вздоха.

Второй удар поднял её голову. Из-под длинных ресниц блеснули тёмные, бездонные глаза, в которых плясали отражения языков пламени. Она не смотрела ни на кого в отдельности, её взгляд был обращён куда-то вдаль, за стены, в пустыню, к далёким звёздам.