Её танец начался медленно, словно ленивое пробуждение змеи. Плавные, гибкие движения бёдер, извивы рук, будто рисующих в воздухе невидимые символы. Пальцы, украшенные кольцами, трепетали, подобно крыльям пойманной бабочки.

Но ритм ускорялся. Барабан бил чаще, спешил за ним и звенящий перебор кануна. Её тело откликалось на каждый звук, на каждый щипок струны. Вот она закружилась, и распустила ленты, что спиралями взметнулись из её рук, как раскрывшийся в ночи дивный цветок. Босые ноги отбивали сложный ритм по холодному мрамору.

В ней не было ни капли стыда или покорности. В этом танце она была не рабыней, а самой настоящей богиней, духом пустыни, диким и прекрасным. Её волосы, чернее ночи, растрепались и тяжёлой волной хлестали по обнажённой спине, когда она запрокидывала голову.

Трибуны, вовсе не мальчишки-латиклавии, а старые служаки, привыкшие к грубой простоте походной жизни, замерли. Кубок легата так и застыл на полпути ко рту. Пожилой префект лагеря, чьё лицо было прочерчено шрамом от меча, тоже смотрел, не моргая, забыв про своё вино. Их заворожила дикая, звериная страсть прекрасного существа. В ритмичный бой барабана, переливчатую, то низкую и тревожную, то пронзительную и воздушную мелодию кануна вплетался звон браслетов на запястьях и щиколотках танцовщицы. Теперь их ничто не удерживало.

Музыка рвалась к небесам. Она стремилась отворить сокрытые чертоги богов и когда оставался лишь шаг до вершины, девушка обратилась вихрем, закружилась, разбрасывая по сторонам золотые блики. И на самом пике, с последним ударом барабана, она рухнула на колени, закинув руки высоко над головой, замерев в немой мольбе или триумфе.

Воцарилась тишина.

Мужчины молчали. Не прозвучало возгласов одобрения, восторженных хлопков по бёдрам.

Тишина.

Время остановилось. Люди окаменели, будто заглянули в глаза Медузы Горгоны, разве что их кожа не стала безжизненным белым мрамором. Не трепетали и огни в лампарии.

И в этом странном замершем мире танцовщица осталась единственным живым существом. Она мягко и бесшумно поднялась, скользнула к ложу Корнелия Пальмы, протянула руку к его чаше, нажала на самоцвет на одном из своих браслетов и высыпала в вино легата белый порошок. После чего легко, будто птица порхнула к выходу из триклиния.

И тут прозвучал мужской насмешливый голос:

— Вот уж не ждал от тебя такого коварства! И глупости!

Танцовщица обернулась.

Перед ней стоял, сложив руки на груди квестор. Вполне живой. В отличие от прочих окаменевших мужчин. Он улыбался.

Танцовщица попятилась. Оскалилась:

— Аль-Каум… Что ты творишь…

— Предотвращаю безрассудство.

— Не мешай мне!

— Ты сошла с ума, Узза?

Шай аль-Каум, Пастырь народа, Водитель караванов, аль-Аввиль, Первый. Добрый бог, который не пьёт вина. Он подошёл к Пальме, взял из его пальцев чашу и выплеснул её содержимое на пол.

Танцовщица, аль-Узза, злобно зашипела.

Аль-Каум вновь повернулся к ней.

Слева и справа от танцовщицы затрепетала тьма, будто чёрную непроницаемую занавеску надорвали и тусклый свет, хлынувший в прорехи, обрисовал контуры двух женских фигур.

Аль-Каум посмотрел на одну, потом на другую, и на третью, между ними, единственную, одетую плотью. Весьма соблазнительной плотью. Она изменилась. Стала… фигуристее, что ли. Раздались шире бёдра, увеличилась грудь. Да, так более пристало той, чьё имя — Любовь.

И Смерть.

Его взгляд перетекал с одной на другую.

Аллат, госпожа неба и дождя.

Манат, смертный рок.

Аль-Узза, Всемогущая. Нинсианна. Иштар. Афродита. Венера. Владычица Утренней Звезды.

— Чего вы этим хотели добиться? Что за глупость двигала вами? Вы что же, думали, убийство какого-то там легата предотвратит грядущий потоп? Это, по-вашему, стоит таких усилий?

Призрачные фигуры остались безмолвны.

— Зачем ты вмешался, аль-Каум? — прошипела танцовщица.

— Вы измельчали. Вы все. Не только присутствующие, но и все прочие. Так уныло и безыскусно боретесь с тенями, даже не глядя на тех, кто их отбрасывает. Как сказал один из моих подопечных — цепляетесь за банальную властюшку. Вы их звали обезьянами. Так вот, на самом деле — это вы обезьяны. Мелочные. Завистливые. Недалёкие. Как сказал другой мой подопечный.

Прекрасное лицо аль-Уззы снова исказила злобная гримаса.

— Я тут поспорил сам с собой, — насмешливо продолжал аль-Каум, Луций Ферон, — и проиграл. Был уверен, что после танца ты, Узза, потащишь легата на ложе и хорошенько трахнешь. С огоньком. Как некоторые говорят — на все деньги. А уж потом, как он захрапит — зарежешь. Признаю, не ожидал. Что-то новое.

— Ты только рушишь всё, аль-Каум!

— Нет. Я, как раз, пытаюсь уберечь от безвременной гибели наш мир. Который вы все откровенно просрали, заигравшись в пыли разноцветными камешками, как пятилетние дети. Вы снизошли на ступеньку, где упоённо режут друг друга человечишки, да там и остались. Один решил в каждой дыре угнездить свою гневливую жопу, узурпирует чужие нити направо и налево, и даже не задумывается, куда всё катится. Остальные бегают у него под ногами, рубятся прутиками и кричат: «Падай, ты убит!» Совсем с ума посходили — травят римского легата! В полной уверенности, что легионы после этого куда-то сразу денутся!

— А ты, что, лучше? — прошипела аль-Узза, — смотрите, какой взрослый! А по сути-то — завидущая скотина!

«Пастырь народа, господин трёх нищих пастухов», — вздрогнула тьма там, где мерцала прозрачная фигура Манат.

— Ну, три — не три, на плоть пока хватает, — усмехнулся Шай аль-Каум, — если не размениваться на игры, подобные вашим.

«Ты смешон в своей уверенности, будто смертные ослепнут, узрев твою красоту», — дохнуло холодом со стороны Аллат.

— Да, — неожиданно легко согласился Падший, покрутив на пальце перстень с изображением павлина, — я никогда не скрывал, что более других удручён нынешним космосом и готов потратить всю вечность ради восстановления справедливости.

Космос — «порядок».

Да. Всё так. Он, некогда Первый, ныне ничтожен и слаб. И даже здесь, в пустыне он — вор и обманщик, что довольствуется объедками со стола этих трёх сестёр. Он, достойный вести за собой народы, пал ниже некуда.

— Чего ты хочешь?

— Обычно этот вопрос задаю я, — он усмехнулся.

Тишина. Звенящая. Пронзительная. Тьма ожидала ответ.

Он вынужден, едва ли не униженно, просить о помощи против более сильных, могущественных незаслуженно. Тех, что постояли в стороне, когда он сделал шаг вперёд и потерял едва ли не всё. И эта попытка унизить их самих вызвана неодолимой жаждой самоутверждения. Жаждой справедливости.

Какая же это мука — видеть конец всего и всем своим существом осязать слепоту нынешних князей мира, шагающих в бездну. Унижаться, ради спасения всех. Выпрашивать услугу, столь мелочную, что она вызовет хохот всего Мироздания. Лишь потому, что он один видит — величественный храм не возникнет, пока не заложишь в его фундамент невзрачный камень.

Он называл эти камни своими самоцветами.

Тьма ожидала ответ. Но никто более не произнёс ни звука. Слова были не нужны. Зазвенели иные струны.

«Прости меня, Узза, что привлëк твоë внимание столь неприятным для тебя способом. Мне нужна помощь. Услуга. Не от тебя, Утренняя Звезда. Но от тех, кто задолжал тебе, погубив твоего избранника, и до сих пор не расплатился».

«Чего ты хочешь, Несущий Свет?»

Глава I

Безумие

Филиппы, окрестности города, вилла Артемидора

Его захлёстывала паника, липкая и вяжущая, она пожирала все мысли. Едва сведённым судорогой пальцам удавалось нащупать крошечный, еле ощутимый выступ на скользкой стене — они тотчас соскальзывали. Стены проклятой ямы будто живые, они вздрагивали от прикосновений, дышали, временами по ним пробегала волна. Ноги засасывала жидкая глина. Казалось, что где-то там внизу утробно чавкает неведомая тварь. А может она уже сожрала его, и он проваливается в желудок.