Он будто рыба на берегу жадно хватал воздух, тяжёлый, смрадный. Голова шла кругом от запаха гнили.

Внизу темно, хоть глаз выколи, но наверху мерцал слабый серебряный свет, только он и дарил надежду и питал волю к борьбе. Он так близко, руку протяни — вот и край ямы. А потом пальцы опять соскальзывают и ноги вновь обволакивает засасывающая жижа. И опять ползти вверх, теряя последние силы.

Наконец, ему удалось нащупать что-то твёрдое там, наверху. Корень. Скрюченный. Тонкий. Пальцы вцепились в него мёртвой хваткой.

«Только не рвись! Держи… Пожалуйста…»

Удержал. А вот ещё один. И ещё.

Край ямы всё ближе. Корней всё больше. Они пахли плесенью. Он вздрагивал от их прикосновений, а вскоре все мышцы затрясло в жестоком ознобе.

Но бледный свет и край ямы всё ближе, это придавало сил.

И тут эти проклятые корни ожили.

Он не сразу это понял. Стучал зубами, в голове билась лишь одна мысль — удержаться, не сорваться опять в чавкающую бездну. И сердце едва не остановилось, когда осознал — по его коже скользили, будто лаская, чьи-то руки. Пальцы. Множество.

Они были мягкими, даже нежными, словно женские. Они становились всё настойчивее и вскоре он с ужасом понял, что они тоже норовят увлечь его вниз.

Теперь ему казалось, что он не из утробы неведомой твари вылезает, а пробирается сквозь толпу. И вокруг обнажённые женские тела, они прижимались к нему всё теснее. И он обнимал их.

«Не спеши… Медленнее… Пожалуйста…»

Тисса!

Она обняла его, поцеловала. Он уворачивался.

«Ну что же ты? Это же я…»

«Нет! Отпусти меня! Тебя здесь нет! Ты осталась там! В могиле…»

«Да. Это она и есть. И мы снова вместе. Давай останемся тут навсегда?»

И тут по ушам резанул крик:

«Бергей!»

Тусклый серебряный свет наверху очертил контуры человеческой фигуры. Она была худая и, верно, невысокая. Бергей не смог различить лица и вспомнить этот звонкий голос, но тот был очень, очень знаком.

Маленький человек тянулся к нему. Отчаянно, рыдая навзрыд.

Бергей рванулся вверх, оттолкнув женщину. Она не могла быть Тиссой. Та мгновенно изменилась. Лицо, что едва угадывалось во тьме, исказила злая гримаса. В тусклом свете проявились длинные клыки.

Бергей рванулся снова и десятки рук, что ласкали его, в тот же миг огрубели, стали мозолистыми и жёсткими, вцепились с силой, царапали ногтями. Он забился, отпихивая, отрывая их от себя. Они не ослабляли хватку. Он зарычал.

Сил уже не осталось. Они тянули его вниз. Одна из рук охватила горло, душила. Она была будто из железа выкована. Одолевала. В борьбе с ней он быстро терял силы, задыхался, хрипел.

Вокруг лица. Десятки мужских лиц, бородатых и бритых. Одни перекошены злобой, другие страхом. Они что-то кричали.

Он чувствовал, что вновь соскальзывает вниз.

Падение на сей раз получилось долгим. Ему не удалось удержаться на скользких стенах ямы, да и те, к тому же, быстро исчезли.

Теперь Бергей летел в пустоте. Бледный свет наверху удалялся.

В какой-то момент юноше показалось, что он и не падает даже, а неподвижно висит где-то над бездной.

Изредка на периферии зрения возникали огненные сполохи. Сначала багровые, но потом более яркие, рыжие, жёлтые. Свет приближался, будто кто-то за спиной Бергея шёл к нему и нёс лампу,

Он не мог обернуться. Не чувствовал своего тела.

Она появилась слева. Белокожая прекрасная женщина, окутанная тьмой, с лампой в руках. Или не лампой. Её руки, ладони, сложенные перед грудью, источали свет, но природа его была непонятна.

Поначалу Бергею показалось, что перед ним лишь голова и руки, отделённые от тела, коего он не видел, но женщина плавно и грациозно двигалась вокруг юноши, ступая по невидимому и неосязаемому полу, и стало понятно — на ней чёрные одежды. Несшитые, они развевались, будто на сильном ветру, обнажали бока, струились за спиной.

Ветра не было.

Чёрные волосы собраны в большой узел на затылке. На лице улыбка. Кожа женщины, жемчужно-белая, слегка мерцала. Бергею показалось, что она напоминает чешую. Её ноги до колен были перевязаны красными ремнями сандалий.

Лампадофора, «несущая свет», обошла Бергея кругом, не переставая улыбаться. Её взгляд скользил по нему изучающе. Она осталась довольна.

— Хорош! Экий красавец, хоть и помят изрядно.

— Это поправимо, госпожа, — прозвучал во тьме бархатистый мужской голос.

Женщина снова зашла за спину Бергея.

— Этого мало, Нигидий.

— Скоро в моих руках будет и второй, — пообещал мужчина.

Женщина не ответила.

Мужчина выступил из тьмы. Он тоже был одет в непроницаемо-чёрное так, что казалось, будто к Бергею плывёт одна голова.

На вид лет сорок, гладко выбрит. Лицо благодушное, даже можно сказать — дружелюбное. Располагающее. Ну никак не тёмная тварь, порождение жуткой чавкающей бездны.

Он улыбался.

А потом оскалился, показав белые зубы. И что-то не так с ними было.

Мужчина приблизился, протянул руку, взял Бергея за горло и толкнул. Юноша вновь полетел куда-то спиной вперёд. Раздался всплеск.

Теперь он тонул. Только не в жидкой глине и не в воде, а в чем-то тёплом, густом и солёном. Багровая тьма накрыла его с головой, и последнее, что он успел подумать — эта жижа на вкус — точь-в-точь, как ржавчина.

Как кровь.

Он словно растворялся в ней. Не было боли. Вообще ничего. Погасли и мысли.

Наверное, это была смерть, и перед ним распахнулись врата чертогов Залмоксиса. По глазам резанул свет и над Бергеем склонился бог. Он оказался стариком с морщинистым сердитым неприятным лицом, почему-то бритым, как у красношеих нелюдей.

— Очухался, — пробормотал бог скрипучим голосом.

Он потянулся куда-то, повернулся боком и Бергей увидел, что бог ещё и горбат.

Бергей не мог пошевелиться и понял, что связан по рукам и ногам. Путы были скрыты шерстяным одеялом.

Он дёрнулся, пытаясь освободиться. Не смог.

— Ты давай, это самое, не дрыгайся, — проворчал горбун недовольным тоном.

«Чертоги Залмоксиса» оказались маленькой комнаткой с крошечным окошком под потолком, через которое проникал свет. Здесь было сухо, штукатурка на стенах ровная, трещин нет, В одном углу углём грубо нарисована голая женщина, стоявшая на четвереньках задницей к неведомому художнику. Бергей лежал на простой деревянной кровати. На доски, верно, брошено шерстяное одеяло, да ещё одно сверху. Никаких тут тюфяков, даже соломой набитых, никаких удобств.

Тело проснулось и сразу начало ныть. Заболели все мышцы. Ремни впились в кожу. Бергей чувствовал, что лежит голым.

— На-ка вот, выпей, — горбун приподнял голову юноши и поднёс к губам глиняную чашку.

Юноша попытался отвернуться, но горбун оказался очень силён и крепко держал на волосы.

— Да не ерепенься, дурак!

В кружке была вода. Бергей сглотнул, захлебнулся, закашлялся.

— Лежи пока, — велел горбун, — сейчас ещё кое-что принесу.

Он вышел из комнаты. Отсутствовал долго.

Бергей прислушался. За дверью были слышны голоса. Странные какие-то. Смех. Как будто истерический. Он сорвался на визг. Где-то что-то с шумом упало. Топот ног вдалеке. Снова визг, на сей раз женский. Какие-то глухие удары. Крики. Опять смех. От него явственно отдавало безумием.

— Чего уставились! — рявкнул за дверью горбун, — а ну пошли прочь!

Ответом ему было странное мычание.

Скрипнула дверь, и горбун вернулся в комнату. Подсел к юноше и поднёс к губам миску. Тот и в этот раз постарался увернуться. Горбун расстегнул самый верхний ремень, что притягивал к кровати плечи. Снова схватил Бергея за волосы и поднял ему голову выше. Держал крепко. Юноша опять кашлял, плевался, хрипел, но несколько глотков сделал. Питьё было горячим, горьким, пахло какой-то совершенно дикой смесью трав.