Дело в общем-то, простое. Даже резать никого не надо. Просто девку отвезти. И даже не голомордым сдать, а всего-то толстому аз-Заиду.

Стен Босры они достигли к полудню. Здесь аль-Муназир помрачнел — насторожила его непривычная суета вокруг города. И ладно бы толпы пьяниц взад-вперёд шатались, на них плевать. Но нет, суету создавали ар-румийюн.

Они что-то строили. Копали. Таскали камни. В некотором отдалении от города росла каменная крепость. Стены пока сложены невысоко, но подобраться уже непросто — неутомимые пришельцы выкопали ров, насыпали вал, расставили на нём колья. Таких если послать каналы рыть — управятся в десять раз быстрее, чем рабы царей Набатеи осилили.

Ещё они зачем-то укладывали тёсаный камень на землю. Вернее, в длинный неглубокий ров. Приблизившись, аль-Муназир рассмотрел в этом самом рву хитрые слои щебня. Вот ведь заняться людям нечем. А ров чуть ли не до горизонта тянется.

В город он проник беспрепятственно. Был торговый день, у ворот разбиты шатры, на земле, подогнув под себя ноги, отдыхали верблюды, сновали купцы, дымили очаги. Стража посматривала не слишком строго. Аль-Муназир пристроился в хвост каравану, что прямо в город входил. Вскоре он уже стоял у двери почтенного купца аз-Заида. При этом настороженно оглядывался по сторонам — возле дома на улице торчали двое чужаков в панцирях, с прямоугольными щитами и копьями. Они скользнули по нему подозрительными взглядами, но не окликнули.

Аль-Муназир несколько мгновений раздумывал, не пройти ли мимо. Дядюшка ничего не сказал ему на сей случай. Подарок следовало доставить, иного не обсуждалось.

Аль-Муназир постучал в дверь. Открыл раб, пропустил беспрепятственно. Гостя здесь знали.

Толстый хозяин вышел встречать. Аль-Муназир почтительно поклонился.

— Мир вам, о опора страждущих, о щедрый источник, утоляющий жажду путника в знойный полдень! Да ниспошлёт Пастырь народа бесчисленные благодати на твой дом и твои караваны! Да умножатся твои тучные верблюды на бескрайних пастбищах! Да осенит тебя милость Всемогущей, о лучезарный светоч Босры, чьё великодушие затмевает само солнце! Приветствую тебя, о аз-Заид, чьё имя — благословение на устах у каждого, от нищего на базаре до правителя в высоких чертогах!

Таслим, арабское приветствие, обычно употребляется во втором лице мужского рода во множественном числе, даже когда он адресован одному человеку.

Толстяк засиял от удовольствия. А гость подумал, что имя купца, «прибавляющий», скорее ласкало бы уста его почтенных предков, кропотливо преумножавших сбережения.

— И вам мир, о достойнейший из достойных! Рад снова видеть тебя! Лёгок ли был твой путь?

— Твоими молитвами, о аз-Заид! Водитель караванов словно дорогой ковёр раскатал под мои ноги, дабы как можно быстрее доставил я тебе привет и благопожелания от Умейя ас-Салаба.

— Да продлит Всемогущая аль-Узза его дни! — учтиво поклонился хозяин.

Он щёлкнул пальцами, подзывая рабов и велел позаботиться о верблюде гостя и подарке. Шепнул:

— У меня сейчас покупатель. Из этих.

Аль-Муназир нахмурился.

— Что он хочет?

— Моих верблюдов, конечно же, — усмехнулся аз-Заид, — пришло много ар-румийюн. Ещё один леджун из Мисра. Ты верно видел, они строят крепость. Много ртов хотят есть. Нужны верблюды. Пойдут караваны. Хорошо будет торговать.

Аль-Муназир поморщился. Довольный тон толстяка ему совсем не понравился. Он хотел сразу перейти к делу, хотя это и было чрезвычайно невежливо, но тут из внутренних дверей выглянул человек.

На вид ему было немногим за тридцать. Гладко выбрит, мускулист, но не массивен, подтянут, одет в темно-красную тунику. Аль-Муназир подумал, что почтительному гостю следовало бы оставаться в покоях, ожидая отлучившегося хозяина. Этот же ходит по дому, как по-своему.

— Мир вам, — сказал человек Рума, — о, достойнейший аль-Муназир!

Человек пустыни дар речи потерял от удивления. Он совершенно не мог припомнить своего знакомства с этим голоногим и голомордым ар-руми.

— И вам мир… достойнейший… — пробормотал он, сбитый с толку бесцеремонностью голомордого.

— Это почтенный ар-раис Лусус, — поспешно представил чужака хозяин, — он большой начальник здесь. Покупает верблюдов для снабжения леджуна.

— Я квестор, — улыбнулся Лусус, — моё имя звучит сложно для вас, потому, почтенный аль-Муназир, ты можешь называть меня Лусус аль-Аввиль.

— Прости, почтеннейший, не припоминаю тебя, — вежливо наклонил голову аль-Муназир, — но ты назвал моё имя. Мы знакомы?

— Я встречался с достопочтенным Умейя, — ответил Лусус, — и видел тебя среди его воинов.

Хозяин как-то странно, подозрительно нахмурившись взглянул на квестора и аль-Муназир это заметил, однако причину не понял. Аз-Заид же удивился вездесущести ар-руми, ведь первая вексилляция Третьего Киренаикского легиона, «леджуна из Мисра», совсем недавно, буквально на днях прибыла в Набатею. При этом большая часть легиона всё ещё находилась в Египте. Откуда же ар-раис Лусус, с прозвищем, подчёркивающим его звание «большого начальника», мог знать Умейя ас-Салаба, почтенного каида, вождя рода Бану ас-Саиф?

Аль-Аввиль — «первый».

А тот смотрел на аль-Муназира так, что человек пустыни ощутил себя ничтожным жуком, коего поднесли на кончике пальца к глазам, дабы разглядеть получше.

Однако, слова ар-руми его не удивили. Дядюшка действительно встречался уже с чужаками. Те рассчитывали, что Бану ас-Саиф останутся в стороне от их дел с самозванцем Малику, что не пожелал отдать Набатею Руму и поднял восстание. Год назад успех пришельцев ещё не выглядел неизбежным, ибо из земли аш-Шам их войско пришло не очень большое. Ныне, похоже, к ним прибыли подкрепления.

Так что словам этого Лусуса аль-Муназир не удивился. Вот только его самого среди переговорщиков не мог припомнить. Впрочем, дядюшка ас-Салаб привечал чужаков в очень узком кругу. Младший племянник видел их лишь мельком.

— Почтеннейшие, может мы продолжим беседу в доме? — спросил хозяин.

— Действительно, не пристало держать гостя в дверях, — улыбнулся ар-руми.

И верно, как у себя дома командует. Они все теперь так? Решили, что в любой дом дверь можно распахивать своими немытыми голыми ногами?

Вслух аль-Муназир ничего не сказал и своего раздражения никак не выказал. Однако в покоях купца оно только возросло — аз-Заид щёлкнул пальцами и указал вошедшим рабам на чаши и кувшин, что стояли на низком столике в центре комнаты. Рабы унесли их.

Неужели они пили вино⁈ Какой грех… Ладно бы купец принадлежал к «заблудшим», но Бану ас-Саиф прежде полагали его истинным последователем Отца. Какая мерзость…

По приказу хозяина принесли верблюжьего молока. Выпили. Ар-руми и купец быстро свернули свою прежнюю беседу. Обсуждали они покупку верблюдов для нужд проклятого леджуна, тут аз-Заид не обманул.

Далее речи неспешно потекли о погоде, новостях, слухах и ценах. С расспросами о цели визита нового гостя не приставали, это было невежливо.

В какой-то момент аль-Муназир ощутил потребность облегчиться и смущённо испросил у хозяина позволения посетить мартах. Раб проводил его.

Возвращаясь, он услышал обрывок разговора купца и ар-руми.

— Повезут ещё кедр, — сказал Лусус, — потребуются телеги. Много телег.

— Кедр? Зачем он? — спросил купец.

— Храмы. Пальме велено строить храмы. И не только строить, но и перестраивать.

— Что это значит? — нахмурился аз-Заид.

— Вернее, про перестройку я, пожалуй, погорячился. Но статуи Пальма поставит повсеместно. Дионис в храмах Душары. Минерва в святилищах Аллат. Вряд ли здесь будут ваять, скорее привезут из Сирии.

— Женщина в шлеме — ещё куда ни шло, но голый муж со срамом напоказ, это же грех! — возмутился купец, — как в такой храм зайти женщине? Да и богобоязненному мужу не пристало. Вы оскверните их! На сторону Малику встанет вся Набатея!