Дверь снова скрипнула и чей-то низкий голос протянул:

— А-а-ы-ы-ы!

Горбун обернулся. В комнату вошёл рослый детина в драной рабской тунике. Он довольно лыбился, мычал и таращился на горбуна.

— Пшёл прочь, ублюдок! — рявкнул горбун.

В его голосе даже и тени страха не было, только раздражение. А лицо детины исказилось злобной гримасой, он оскалился. И тут Бергей увидел в его руках фурку. Рога её тускло блестели. Медью окованы?

Фурка — это не только инструмент легионера для переноски поклажи, но и двузубые вилы в широком смысле. В том числе так назывались горные ущелья, например, Кавдинские вилы, где некогда римляне были разбиты самнитами.

Горбун встал навстречу детине, не демонстрируя страха перед ним, и громким и уверенным голосом, в коем не было ни капли тревоги, принялся гнать того прочь. Детина попятился, мыча и скалясь, и вдруг сделал резкое движение. Горбун охнул. Детина налёг на вилы и впечатал горбуна спиной в стену. Как кабана на вертел насадил. Тот захрипел, обмяк. Раб выдернул из его живота вилы, ударил снова. И ещё. После чего плюнул и, продолжая мычать, вышел прочь. На Бергея он даже не взглянул.

Горбун скорчился на полу, прижав руки к животу. Бергей рванулся. Безрезультатно.

В комнату заскочил ещё один человек. Тощий, будто скелет, и лысый. Лицо острое, крысиное. Он несколько раз шумно втянул воздух носом, будто зверь, осмотрелся по сторонам. Увидел Бергея. Зашипел и пригнулся, будто к броску изготовился. В его руке блестел длинный нож. Тощий стал осторожно приближаться к привязанному юноше, вытянув вперёд руку с ножом.

— Развяжи меня! — прошипел Бергей по-гетски, потом повторил на латыни.

Тощий не ответил, сделал ещё шажок. Теперь лезвие ножа плясало в его дрожащей руке прямо у глаз юноши. Тот стиснул зубы.

Тощий сдёрнул с Бергея одеяло.

— Ыыы!

— Развяжи! — прохрипел Бергей.

Он дёрнулся. Тощий взвизгнул, не глядя, размашисто полоснул клинком ему по груди, отпрыгнул, попятился, нож выронил, а одеяло нет. И выскочил за дверь.

За ней послышались громкие и звонкие удары. Кто-то колотил палкой в нечто большое и металлическое, возможно, кухонный котёл.

Бергей зашипел от боли. Извернулся, глядя на рану. Покосился на нож, валявшийся на полу. Горбун затих, не двигался. Он был мёртв.

Где-то вдали снова раздались крики, и визг, звон не унимался.

Бергей забился, начал рваться, мышцы вздулись канатами. Он всё ещё не понимал, где находится. Последнее, что помнил, да и то смутно — испуганные глаза Фламмы. После этого лишь густой багровый туман и тени, какофония голосов и пёстрая мешанина непонятных образов, от которых кровь в жилах леденела.

Боль подействовала будто чан холодной воды, разогнала туман в голове. Ну, в какой-то мере. Он соображал гораздо яснее, чем до того, как началась эта загадочная суета.

Похоже, что находится он в школе Креонта и что-то тут случилось. Рабы взбунтовались? Перерезали хозяев, перепились все и сошли с ума? А его, верно, наказали. Конечно, было за что. Он хищно оскалился, вспоминая битьё тиронов Креонта, брызжущего слюной от злобы доктора. И палки, крепкие, тяжёлые, что выколачивали дерьмо уже из него самого, как выражался Скариф.

О, битья там было много. За упрямство, непокорство. А он раз за разом приходил в себя и плевал на них всех, шипел и смеялся, глядя в их распахнутые от ужаса глаза. Они не понимали, почему оказались не в состоянии забить его до смерти.

Грудь ещё саднила, но неглубокая рана прямо на глазах затягивалась. Он снова начал рваться, испытывая на прочность ремни. Снаружи грянул хохот. Бергей зарычал от натуги. Ремни врезались в кожу, руки побелели. Он изверг из себя семиэтажную брань на латыни. Исключительно удобный язык для чёрных поганых слов, чтоб вы все передохли красношеие твари! Creon, calvum caput tuum futui!

— Ну, сссукааа!

В голове нарисовалось насмешливое лицо Скарифа:

— Faciem durum cacantis habes.

— Perite! — прорычал Бергей, — futue te ipsum, mentulam caco!

И тут один из ремней лопнул.

Бергей выдохнул. Правая рука освободилась. Он обессиленно уронил голову на кровать, треснулся затылком, застонал. Несколько мгновений лежал неподвижно. Звон откуда-то снаружи никуда не делся. По котлу лупили уже две палки. Чьи-то голоса подвывали, взвизгивали в такт.

С мудрёными узлами ещё пришлось какое-то время повозиться, поработать пальцами и зубами, но по большому счёту дальнейшее освобождение не составило труда.

Шатаясь, он выбрался из комнаты. Нож прихватил и шерстяной плащ, которым была застелена кровать. Прорезал в середине дыру, просунул туда голову, подпоясался одним из ремней.

Дом незнакомый. Сразу за дверью лежали два человека. Не шевелились. Он их перешагнул.

Держась за стену, он полз, спотыкаясь, по длинному тёмному коридору мимо ряда дверей. Одна распахнулась у него за спиной. Бергей оглянулся. Из комнаты вышел человек, увидел юношу, завизжал и убежал. Бергей подумал, что сейчас целая толпа примчится, но никто не появился.

Он добрался до лестницы. Спустился вниз. Здесь тоже было темно. Где-то неподалёку раздавалось ритмичное уханье и женские стоны. Бергей рванул на себя одну дверь, заглянул внутрь. Длинные столы и лавки. На одной сидел человек и жадно запихивал в рот хлеб, давился, щёки раздулись, но он не мог остановиться, мычал, мотал башкой. Из соседней комнаты тоже пахло хлебом. Пекарня. А здесь столовая для рабов. Вот только она совсем не походила на ту, где Бергей познакомился с Фламмой. Другой какой-то дом.

Рядом с кухней обнаружилась небольшая домашняя баня.

Развилка. Из двери слева несло навозом, было слышно мычание. Явно коровник. Он свернул туда в надежде, что через него удастся выбраться наружу. Но тут на него кто-то с завыванием кинулся. Бергей не глядя ударил ножом, сбил руки, вцепившиеся в горло. Завывание захлебнулось, а он попятился. Бросился назад.

Оказался в маслодавильне с прессами. Дальше тупик. Назад. Вот ещё двери. У одной кто-то сидел на полу и рыдал. Не понять, мужчина или женщина. Кто-то пытался схватить его за ногу. Он вырвался.

Вбежал в большое помещение. Здесь тоже, как и во всём доме было темно, но его проклятый дар явно снова оживал и уже позволял ему неплохо ориентироваться в темноте. Здесь обнаружились огромные пифосы, врытые в землю. Девять или десять рядов. И опять тупик. Он вернулся. Его снова попытались схватить за ноги, он пнул хватавшего, попал. Что-то хрустнуло, раздался вскрик.

Он опять куда-то бежал, распахивал двери и, наконец, нашёл выход во двор.

Бергей осмотрелся. Да уж, на школу Креонта это совсем не было похоже. Большой двор, частично мощёный камнем. В углу пара телег, повсюду разбросанные цепы, вилы. Никаких деревянных болванов для отработки ударов.

Людей во дворе много. Некоторые смотрели на него, но большинство было поглощено своими занятиями. Весьма странными.

Четверо рабов цепами молотили… землю. Одна из дворовых собак скулила на привязи, поджав хвост, на неё лаяла стоявшая на четвереньках женщина. Какой-то раб проковылял мимо, не обратив на Бергея внимания. В одной руке держал серп, а в другой за волосы тащил отрезанную человеческую голову. Поодаль какой-то тщедушный мужичок стоял на коленях рядом с разбитой амфорой. Из неё на каменные плиты натекло красное и мужичок это сосредоточенно слизывал. Две женщины колотили палками по перевёрнутому котлу. Человек двадцать, обоих полов, вокруг них исступлённо плясали, скакали и выли, сдирали друг с друга одежду.

Бергей подобрал с земли цеп. Кто-то на него указал пальцем. Юноша бросился к воротам. Несколько человек проводили его взглядами, а один сорвался следом, залился собачьим лаем. Возле самых ворот Бергей махнул цепом с разворота. Хрустнули кости черепа. Лай захлебнулся. Тело рухнуло в пыль.

Бергей врезался спиной в ворота виллы, затравленно огляделся. Никто к нему больше не бежал. Сошедшие с ума рабы Клавдиана Артемидора занимались своими делами.