Юноша дёрнул засов, толкнул тяжёлую створку ворот и выбрался наружу.

Вдаль бежала дорога, вдоль неё в два ряда высились кипарисы.

Бергей выскочил между ними в поле. Снова огляделся. Бросил взгляд на солнце. На юге в сизой дымке громоздились горы. И не так уж далеко. С других сторон докуда глаз хватало виднелись убранные поля и луга, зелень которых пожухла под палящим августовским солнцем.

Дорога пересекала открытый простор. Бергей понимал, что идти по ней — безумие. Потому раздумывал недолго. Закинул тяжёлый цеп на плечо и, спотыкаясь, побежал через поля к горам.

Глава II

Остров

Ветер мягко шелестел пожухлой травой и подгонял к берегу ленивые волны. Они разбивались о маленький клочок суши, не в силах разрушить его и увлечь за собой в бездну.

Море повсюду, куда не посмотри. Оно окружало маленький островок, как песчинку в раковине моллюска. Вот бы тоже облечь этот угловатый кусок камня в перламутр, но нет, чудо такое подвластно ничтожному существу, но бескрайнее, а вот могучее море только гальку и осилит. Со здоровенным куском скалы и за мириады веков не справится. Торчит тут она, как бельмо, как соринка в глазу великана, ничто посреди нигде…

На горизонте нет ничего иного, кроме волн. Там, где море сливалось с небесным сводом, только белые гребни видны. Ни клочка иной суши, ни паруса. Хоть бы призрак в дымке проявился. Но нет. Вокруг лишь вода.

И какая же мука смотреть на неё, ведь она повсюду, вся вселенная из неё состоит. Вот только солёная она. А пресной ни капли. Ни родника, ни озерца, даже самой захудалой лужицы не было.

Островок этот Диоген обошёл в первый же день. Это не составило труда. Клочок суши невелик. Берег скалистый, обрывистый, бурый. Ни одного дерева или хотя бы куста, одна трава, выжженная солнцем.

На острове стоял храм. К сему единственному строению Алатрион и Диоген поспешили сразу, едва пришли в себя, оказавшись в незнакомом месте.

Храм оказался эллинским, довольно старым, но ухоженным. Видно было, что иногда его посещают люди. Внутри чисто, ни мусора, ни травинки в стыках каменных плит.

Диоген осмотрелся и сказал:

— Это должно быть, святилище, посвящённое Ахиллу. Стены расписаны каким-то провинциальным художником. Всё довольно простенько, но узнаваемо. Рождение Ахилла, смерть Патрокла, поединок с Гектором. Ну, так себе был художник, слабоват.

— Да, узнаваемо, — тихо сказал Алатрион.

Он замер, рассматривая роспись на стене. Диоген проследил его взгляд. Алатрион разглядывал картину, где была изображена свадьба Фетиды. А ещё точнее — фигуру богини в пеплосе и шлеме.

Вот теперь и Диоген прирос взглядом к фреске и пожалел, что опрометчиво посчитал художника провинциальным неумехой. Может, мастерства ему и правда не хватало, но внешность богини он передал вполне удачно. Яркие голубые глаза, тёмные волосы, строгое решительное лицо в котором Луций угадывал знакомые черты Софроники.

Словно не по канонам художник рисовал, а с натуры.

Как такое может быть?

Диоген смотрел на картину и этому уже не удивлялся. Он вновь и вновь проживал явление богини. Огненный вихрь за спиной Дарсы. Призрачная женщина в шлеме с копьём и щитом. Она словно сквозь мальчика шагнула и кончиком копья рассекла пространство перед собой, а потом Дарса их со стриксом будто бы толкнул. Стоя при этом в двадцати шагах.

Раз за разом возвращаясь мыслями к тому моменту, Луций осознал, что всё заняло, похоже, всего несколько мгновений. Но тогда ему казалось, что времени прошло довольно много, прежде чем весь мир у него пред глазами перевернулся вверх тормашками. По крайней мере он успел узнать в Афине ту женщину, подле которой провёл столько времени, и к которой определённо испытывал неразделённое влечение, от которого избавился, благодаря весёлой девушке с каштановыми кудряшками.

Воспоминание о Миррине породило ком в горле. Видно, ему теперь до смерти терзаться — спаслась ли она из горящего дома? Вот всего шаг сделать, забрать шею этого ублюдка в захват и сжать, да такую силу и ярость выдать, какую ни злющий центурион с палкой свой дурацкой вытянуть из него не мог, ни проклятые варвары со своими серпами-переростками. Ведь так просто. Шагнуть вперёд и задушить тварь, спасти всех. Или погибнуть и не знать, что мертва и Миррина. Там, за сумеречной рекой им уже не узнать друг друга, не вспомнить. И в этом забвении несчастных душ их спасение…

Он не мог сдвинуться с места. Лишь отстранённо наблюдал, как падает пронзённый копьём Палемон. Бесстрастно смотрел на насмерть перепуганного Дарсу. Даже пальцем не пошевелить, без дозволения этого.

Алатрион долго молчал, глядел на картину, а потом сказал:

— Как ты думаешь, куда это она нас отправила?

Диоген задумчиво потёр подбородок и пробормотал:

— «Ты увидишь любезнейшего тебе и мне сына Ахилла, обитающим в островном доме на Белом утёсе внутри Эвксинского Понта»!

Сейчас его «Я» будто надвое рассечено. Где-то там в самых тёмных закоулках сознания ещё пылали жарко угли желаний и страстей, но вокруг не былинки, дабы вновь воспламенить, вернуть из небытия свободную волю, что способна своротить горы. Лишь холодный камень темницы, воздвигнутый стриксом. И потому Диоген, сам того не желая, отвечал ему спокойно, даже охотно и едва ли не почтительно. Будто и впрямь учитель и ученик.

Алатрион с недоумением уставился на него.

— Это Еврипид, — пояснил Луций, — «Андромаха».

Стрикс выглядел растерянным, вся самоуверенность мигом растаяла.

— Если мы очутились на маленьком островке, где есть только святилище Ахилла и больше ничего и никого, значит, это Левка, — сказал Диоген, — остров Ахилла, на севере Понта Эвксинского.

Левка — «белый», «светлый». В настоящее время — остров Змеиный в Чёрном море.

Он помолчал немного и высказал новую мысль:

— А может мы сейчас посреди Океана на одном из Островов Блаженных, на котором не бывал ни один из смертных.

Алатрион выслушал его, покачал головой, а потом, ни говоря ни слова, повернулся и вышел из храма.

Весь следующий день Диоген пробыл в храме один. Алатрион ушёл куда-то на берег и торчал там в одиночестве. Из холодного периптера Диоген видел его фигуру, закутанную в тёмный плащ. Алатрион бесцельно бродил по берегу или сидел на камнях и молча смотрел в море. Впрочем, Луция это вполне устраивало. Общаться со своим мучителем ему не хотелось.

Здесь, в храме, Диоген впервые смог обдумать своё положение, всё, что приключилось с ним за последние месяцы. Мыслил он теперь совершенно ясно, его разум будто освободился от пут. Видимо, Алатриону было сейчас не до того, чтобы удерживать в повиновении сознание бывшего легионера.

Потому его захлёстывала ненависть к этому человеку. Нет, не к человеку. Этот ублюдок, с неизменно ироничной усмешкой, которая сейчас куда-то улетучилась — никакой не человек. Сущность свою он открыл Луцию ещё там, на вилле Артемидора. Чудовище, пьющее кровь, оживший ночной кошмар. Зримое воплощение ужаса, от которого цепенеет душа.

Сейчас, с ослабленным поводком, Диоген нырнул в бездну отчаяния и мучительно переживал то чувство беспомощности и унижения, которое он испытал, подчиняясь Алатриону.

Он твёрдо решил расправиться с сей тёмной тварью, пусть это будет стоить ему жизни и ещё невообразимых мучений и теперь обдумывал, как же это исполнить. Вспоминал всё, что он знал о сверхъестественных существах и колдовстве. Выходило, что просто так убить Алатриона у него не получится. Нужен какой-то особенный способ, подходящее для подобного врага оружие.

А вдруг оно сыщется в храме великого героя? Вот бы здесь нашлись необоримые доспехи, выкованные Гефестом. После гибели Ахилла их получил сначала Одиссей, а потом Неоптолем. Вместе с ним они могли оказаться в Эпире. Или достались Аполлону, после того как Неоптолем был убит в Дельфах. Однако, ещё в Эфесе Луцию как-то попалась на глаза одна история, без начала, конца и авторства. где говорилось, будто после смерти тень Ахилла была вновь воплощена здесь, на Левке и сюда же боги доставили Елену, не отдав её Менелаю. И доспехи Фетида привезла на остров. Вот только зачем они ему тут? В несокрушимом панцире к Елене сзади подступать? Тот же неизвестный автор утверждал, что моряки проходящих мимо острова кораблей иногда слышат женские крики. Будто тут кого-то убивают или насилуют. По правде сказать, Диоген готов был согласиться, что вряд ли этой парочке досталось вечное блаженство. Скорее, вечная драка двух неупокоенных мертвецов, более неубиваемых.