Диоген уже знал, что такое возможно. Алатрион открыл ему сущность Палемона. Если Геракл, накачавшись жертвами, вполне себе способен был разгуливать во плоти, то почему бы такое не провернуть и Ахиллу?

Остров, однако, оказался совершенно пустым. Тем не менее, Луций всё же предпринял поиски доспехов.

В святилище Ахилла лежало немало ценных подношений великому герою. Не сокровищница персидских царей, конечно, но много чего дорогого и красивого. Серебряные кубки, ожерелья и браслеты с бирюзой и янтарём, Монеты, золотые и серебряные, и медные, римской и боспорской чеканки, флаконы с ароматическими маслами.

Среди множества драгоценных побрякушек нашёлся только скифский акинак в ножнах из красной кожи, богато отделанный золотыми бляшками. Диоген взвесил его в руке. Когда он вышел в отставку, мечтал, что более не притронется к оружию.

Да и куда ему с одной рукой сражаться? Ещё и с чудовищем, которое подчинило себе целый город.

Снова накатило чувство беспомощности, только на сей раз не наведённое чарами тёмной твари, а собственное, родное, и от того ещё более беспросветное. Диоген понимал, что не сможет справиться с Алатрионом. Просто подойти и ударить его в спину? Нет, Алатрион почувствует даже тень замысла. Ему и пальцем не придётся пошевелить, чтобы остановить Луция.

Потому Диоген слонялся вокруг храма в тоске и отчаянии.

И с каждым мгновением его всё сильнее мучила жажда.

Пошли уже вторые сутки пребывания на острове, и за это время Диоген не выпил ни капли воды. Просто её нигде не было.

Сначала он не думал об этом, слишком необычным оказалось перемещение на остров. А потом гнал мысли о жажде, старался не думать, не мечтать о воде.

Так прошла половина дня. Солнце давно пересекло полуденную черту, приближался закат. Снаружи подул ветер. Диоген вышел из храма и поглядел на небо. Там плыли облака, они стремительно сгущались, темнели, сталкивались между собой. Ветер набирал силу.

Неужели пойдёт дождь? Диоген с надеждой вглядывался ввысь. Облака поначалу закрыли солнце, воздух заметно посвежел.

А потом ветер вновь усилился, он рвал на части покрывало облаков, разбрасывал их по небу. Вот уже снова над головой светит огненный лик Гелиоса.

Не повезло. Солнце нещадно вытягивало влагу из человеческого тела. Диогену стало труднее дышать, губы пересохли и потрескались.

Что же ему делать? Неужели придётся вот так умереть от жажды на острове посреди бурного моря?

Поистине, Афина не могла придумать лучшей мести и заслуженно покарала их. Его, Луция, за предательство.

Он вернулся в храм и в который раз принялся рассматривать росписи на стенах. Диоген снова пытался отвлечься от нестерпимой жажды. Взгляд его всякий раз останавливался на лице Афины. Она теперь представлялась ему совсем близкой, почти настоящей.

Надо же, в её доме в Филиппах все стены были расписаны разными сценами из Гомера. Теперь Диоген впервые понял, что на картинах тех не фантазии художника видел, а подлинные лица героев Илиады.

Теперь он не удивлялся, почему там особенно часто встречался Одиссей. Любимчик. Она не могла его забыть и спустя… А сколько времени прошло с Троянской войны?

Прежде ему эта мысль в голову не приходила. Он напряг память. Где-то ведь читал.

— Троя пала за пятьсот шестьдесят четыре года до первого архонта в Афинах, — раздался голос стрикса.

Диоген вздрогнул и обернулся. Алатрион не смотрел на него. Стоял в дверях и глядел на море.

— А стало быть, за тысячу триста двенадцать лет до нынешнего дня.

«Мысли читает, ублюдок».

— Я говорил тебе, Луций, ты слишком громко кричишь, — проронил стрикс раздражённо и опять удалился.

Не было никакого художника из Александрии, в доме Софроники Луций видел настоящий облик гомеровских героев. Но так и не понял ничего. Додумался только сейчас, когда сравнил тамошние стены с этой росписью.

Что же, загадочная вдова оказалась никакой не сагой, ведьмой, а могущественной богиней. Теперь она, должно быть, презирает его, глупого смертного.

И Миррина тоже. Он оказался жалким ничтожеством, а изображал из себя великого умника и героя.

Что же делать? Диоген долго думал и решился, что тянуть нет смысла. Нужно расправиться с Алатрионом. Хотя бы попытаться это сделать. Пусть ничего не выйдет, но он попытается. Чтобы не чувствовать себя таким жалким и беспомощным. Лучше бороться, хоть и без надежды, чем просто так смириться и стать жертвой.

Да, это правильно. Так и надо поступить. Только где сил взять. Диоген сидел на полу в храме, держал в руках меч и понимал, что встать он не может. Горло пересохло, ноги не слушались, а сердце билось так тяжело, будто в венах текла не кровь, а смола.

Снаружи сгущались сумерки. Снова подул свежий ветер. Может, хотя бы роса ночью выпадет. После дневной жары стало прохладно. Значит, будет роса. Хотя бы немного. Должна быть.

Диоген прижался лбом к холодным камням алтаря. Прикосновение к ним будто ослабило нестерпимую жажду. Тут же он задремал, провалился в сон, как мошка в смолу.

Проснулся Луций на рассвете от того, что Алатрион выдирал у него меч из рук. Пальцы свело судорогой, и Алатриону пришлось немало повозиться, чтобы Диоген разжал их и отпустил оружие. Следом Алатрион поставил на алтарь серебряную чашу, которую извлёк из ниши с приношениями.

А потом вдруг резанул себе по венам, подержал руку над чашей. В неё быстро натекло немало крови, тёмной и тягучей.

Диоген смотрел на это безучастно, ничего не соображая. Он понял только одно слово.

— Пей! — сказал Алатрион и поднёс к его губам чашу с собственной кровью.

Кровь полилась через край, Диоген хлебнул её и словно утонул в бесконечном море. Волны плескались у него в голове, сердце стучало, подобно прибою. Мысли сначала остановились, замерли, а потом закрутились, затягивая сознание в водоворот.

Он словно на миг вернулся в детство. Когда спросил отца — почему кровь солёная и морская вода такая же солёная? А что ответил ему отец, Луций Диоген уже не помнил.

Внезапно океан в его жилах затих. Диоген пришёл в себя окончательно. Он сидел на полу, возле алтаря, а Алатрион возвышался над ним. Он смотрел на свою руку, где прямо на глазах бледнела красная полоска.

— Полегчало? — спросил Алатрион, — мне рассказывали об этом свойстве моей крови с самого начала. Но попробовал я впервые, раньше не было случая.

— Да, — только и смог ответить Диоген.

— Некоторое время ты не будешь нуждаться в воде и пище, — пояснил Алатрион, — это несколько дней, никак не меньше.

Алатрион устало потянулся, устраиваясь поудобнее на каменных плитах. Возле алтаря стояли подношения Ахиллу. Стрикс отыскал кожаный мешок с монетами, высыпал их на алтарь.

Он задумчиво перебирал монеты. Там попадались вовсе диковинные, в форме дельфинов. Диоген молча наблюдал за ним, не решаясь сказать хоть что-нибудь.

— Похоже, это на самом деле Понт, — сказал Алатрион, — тут почти нет римских монет, всё больше боспорской чеканки. Вот эта, гляди, такая же старая, как я!

Алатрион протянул ему серебряную монету. Она была довольно потёртой, но рисунок не утратил изящества линий. Богиня в короне мчалась на колеснице, освещая путь факелом.

— А вот эта на века меня старше, — он показал Луцию медного дельфина, — да, кроме неё тут древних хватает, я в этих полуварварских понтийских городках не бывал, и в их делах не разбираюсь.

Алатрион явно начал тяготиться молчанием единственного собеседника.

— Видишь, мы с тобой стали обладателями солидного состояния, а купить на эти деньги не можем ничего. Вот так спорить с ними!

Алатрион указал на изображения олимпийцев на стенах храма. Он положил руку на плечо Диогену, отчего тот дёрнулся, будто его огнём обожгли.

— Надо нам поговорить откровенно, самое время. Я о твоей жизни знаю всё, а ты обо мне ничего. Это несправедливо. Надо бы тебе рассказать мою историю. Она довольно необычна, но за последнее время ты увидел так много всего необычного, что уж не удивляйся.