Пинна с вызовом поглядела на сарматку.

— Что, думаешь, вот ведь какая дрянь себялюбивая, даже сына не жалко?

— Нет, я знаю, как это бывает, — ответила ей Фидан.

— А я вот тоже думала, что всё про жизнь знаю. А выходит, что нет. Когда мой первый муж умер, я только об одном беспокоилась — как буду сама с хозяйством справляться. Какую помощь найду, как себя да сына прокормить. Больше ни о чём другом. А теперь у меня душу вынули. Я бы всё отдала, без остатка, только бы он вот сейчас в двери вошёл. Я же не знала, что вот так полюбить можно. Как будто одна душа, одно тело на двоих.

Пинна вздохнула, помолчала немного и спросила у Фидан:

— А что же у него, жены дома не было?

— Была, как не быть, только они давно уже жили, словно чужие, — Фидан отвела взгляд в сторону, думая, соврала сейчас или нет.

— Он мне иное говорил, — смахнула слезу Пинна, — а я и рассердиться теперь не могу. Не хочу.

Фидан хотела сказать ещё что время лечит, но не смогла. Это было бы неправдой.

Время не лечит. Иной раз много лет пройдёт, прошлое забудется под грузом житейских хлопот. Подёрнется пеплом, как затухающий костёр. И кажется, что всё уже хорошо. Но вдруг само по себе снова возвращается. И раны болят, и сердце кровью обливается, будто в первый день. Все вдовы и сироты, которых перевидала Фидан, согласились бы сейчас с ней.

Фидан понимала, что надо говорить хоть что-нибудь, но не могла. Слёзы тоже душили её, не давали вздохнуть. Она обняла Пинну, прижалась к ней плечом. Вот сейчас она сама почувствовала, как плохо ей без названного брата, как он ей был дорог.

— Если бы у меня хоть ребёнок от него остался, но и того мне боги не дали, — прошептала Пинна.

А тут уж и непонятно стало, кто кого утешает, ибо у Фидан слёзы полились ручьём. И уже Пинна гладила её по голове.

Перед Пинной лежал тернистый путь борьбы за достойную жизнь для себя и для сына. Долгий путь, на котором сейчас она не видела радостей, лишь горе. Но радости ещё будут в её жизни. Тектомар поможет ей попасть на приём к Адриану и тот подтвердит все её права фемины пробаты из перегринов. По его особому указу все пострадавшие получат трибутную ремиссию и денежную субсидию, которую он не без боя выбьет из прокуратора. А следующий наместник Нижней Паннонии, Тит Юлий Максим Манлиан, решения предшественника подтвердит.

Femina probata — добропорядочная уважаемая женщина. Remissio tributorum — освобождение от налогов.

Через три года Пинна выйдет замуж за ветерана. Лангар вырастет, отслужит в ауксиллариях и станет римским гражданином, декурионом канабы. И всё у них в конце концов станет хорошо. Разве что той страсти, что пережила Пинна с Язадагом ей уже, увы, не видать. А потому никогда она его не забудет.

Перед Фидан же лежала дорога куда более длинная и тёмная, и силы ей, чтобы пройти тот путь до конца, потребуются поистине нечеловеческие.

Ну а пока две женщины о том не знали, сидели обнявшись, плакали и не пытались казаться сильнее, чем они есть.

* * *

Известия о вторжении варваров Адриан выслушал, не издав ни звука. Если он и надеялся, что «может обойдётся», то все свои мысли на сей счёт запрятал так глубоко, что даже сам удивился своему спокойствию. Врасплох не застали.

Тем не менее, напрягаться было с чего.

— Дардиолай утверждает, что Матрика осаждена. Он объехал Кампону не по дороге и есть ли в её окрестностях варвары, мы не знаем. Но Гонорат до сих пор не явился.

— Либо он сам ничего не знает, либо тоже в осаде, — мрачно заключил Адриан.

Скверно. Четырнадцать миль до Кампоны. Чуть ли не целый дневной переход легиону придётся проделать без надёжного конного авангарда, без прикрытия колонны.

В кастелле Кампона стояла ала Фронтониана, первая тунгрийская. Названа так в честь первого своего командира, Юлия Фронтона. Ала квинкенария, пятисотенная. Командует ею ныне префект Луций Кальпурний Гонорат.

Именно тунграм надлежало исполнять задачи авангарда и прикрытия головы колонны при выступлении Второго Вспомогательного в поход. Куда бы то ни было.

— Если против меня действительно играет Урс, то он, кажется, выигрывает, — мрачно проговорил Адриан, — я в заднице.

Турбону не понравилось это самое «я», но он ничего не ответил. Однако наместника молчание примипила не устраивало.

— Что посоветуешь, Квинт?

— Дела действительно хреновые, — проговорил Турбон, — мы не знаем, сколько их и они, конечно же, будут избегать сражения.

— Но и упираться под Матрикой не станут, — сказал молодой трибун-латиклавий.

Адриан взглянул на него косо. Все эти сенаторские сынки его неизменно раздражали. Куда более опытные ангустиклавии никогда не перебивают начальство, а эти сопляки постоянно лезут со своим невероятно ценным мнением без спросу. Двенадцать лет назад именно во Втором Вспомогательном начал военную службу сам Публий Элий. Себя он, конечно же, выскочкой не считал ни тогда, ни сейчас.

— До Матрики ещё нужно дойти, — терпеливо объяснил Турбон, — у нас всего четыре турмы. На месте варваров я бы обрушился на колонну на марше. То, что у нас почти нет конницы, они выяснят очень быстро.

— Они уже это знают, — процедил Адриан.

Они с примипилом мрачно переглянулись. Турбон коротко кивнул. Да, они знают. Кое-кто поспособствовал.

В кастеллах к северу от Аквинка, в Ульцисии Кастре и Кирпи стояли пехотные вексилляции легиона. Далее к западу, в двух днях пути, в кастелле Одиав находилась Первая Боспорская ала. Далее, ещё день пути и очередной кастелл Паннонского лимеса — Ад Мурес. И там опять вексилляция легиона.

Да и легиону невозможно выступить всеми силами. Необходимо оставить гарнизон в Аквинке. Частично Второй Вспомогательный распылён по фортам. Кроме того, несколько вексилляций были выведены для восполнения потерь тех легионов, что воевали в Дакии. В результате Адриан мог рассчитывать на шесть когорт, самое большее. Да и те весьма далеки от полного списочного состава. Итого, три с половиной тысячи легионеров в самом лучшем случае.

Таким образом, с севера могли прибыть только боспорцы. Через три дна. Скорее даже, четыре.

— Если мы беспрепятственно дойдём до Матрики, варвары, конечно, откатятся. Но разве можно считать это успехом? — сказал Адриан, — это всё равно что бить дубиной комариный рой.

— Летом у Сайтафарна гостил Сусаг, — сказал Турбон.

— Откуда ты знаешь? — удивился ангустиклавий Понтий Антонин, самый старший из трибунов.

— Я получил письмо от доверенного человека, что роксоланы небольшим отрядом во главе с царём проехали через Дакию, — ответил за примипила Адриан.

Доверенным человеком был Марциал. Турбон об этом письме знал, а больше наместник никому не доверился, даже Дексиану.

— Тот парень, вышибала в «Бобре», тоже это подтверждал, — заметил Турбон.

— Да, но к чему ты клонишь, Квинт? — спросил Адриан, — эти пятьдесят человек уж точно не сделали Сайтафарна сильнее. Если они вообще там.

— Я к тому, что Сусаг избежал возмездия за набег на Мёзию. Уверен, он похвалялся этим перед языгами.

— И думаешь, Сайтафарн последует его примеру? Пограбит и уйдёт?

— Почему нет? Крепости они не возьмут.

— Какую-то могут попытаться сжечь, — сказал трибун Понтий.

— Зачем им это? — подал голос другой трибун, — спалят десяток вилл и уйдут.

Адриан поморщился. Называть причину своих сомнений ему не хотелось.

— Не так всё просто. Варварам стало известно, что цезарь отказался выполнять условия договора. А значит этот набег вызван не желанием пограбить. Они наказывают нас за нарушенное слово.

«Дал его цезарь, а камни полетят в меня…»