Легион готовился к выступлению, ещё не зная, куда. А Турбон тем временем направлялся в резиденцию наместника. Так вот вышло, что ныне он в провинции сделался вторым лицом. Прокуратор к военным делам касательства не имеет, а внезапно оказавшийся записным вором Поминий Дексиан сидел в крипте, ожидая решения своей участи. Оно, по понятным причинам откладывалось. Всем стало не до него.

А ведь это по его милости, подумал Дардиолай, так вышло, что не добрались до Аквинка гонцы из южных кастеллов. Збелу о том никто специально не рассказывал, но он умел сложить один к одному. Всё произошедшее здесь, обмолвки допрашивавших его начальников, завесу тайны приоткрыли. О чём-то и сам догадался.

Может и был среди языгов тот, кто умел читать и разобрал бы то, что писано в легионных актах, но в том не было нужды. Разве что одного вышибалу подставить, если его вдруг, к несчастью, не убили бы степняки. Тут и без того нашлись те, кто слил им состав и численность гарнизонов. В каком кастелле сидит ала, а где когорта. Когда и где проезжают патрули, где сидят в засаде ауксилларии. Всё поведали царю Сайтафарну. И языги сумели перейти на правый берег незамеченными.

Сколько их пришло? Вопрос вопросов. Слишком мало с ними знался Дардиолай, чтобы даже примерно предположить. С походом на Мёзию лучше и не сравнивать, там у роксолан имелись союзники, аорсы и бастарны.

Но сил явно немало. Дардиолай точно знал о составе гарнизона только одного кастелла — Ветус Салина. Ала альпийских всадников. Гонец от Веттия Латрона не появился, значит крепость варвары пасли крепко. Префект не стал рисковать, не пошёл на прорыв.

В Интерцизе пехотная когорта бриттов. Этим и вовсе не с руки за стены выходить. Им бы канабу от всадников варваров удержать. Но скорее её бросили. Врасплох их не должны застать, ведь Нигидий и Деян наверняка вернулись и предупредили.

При всём своём богатом воинском опыте Дардиолай всё же не служил под Орлами и не знал многих порядков. Например, как надлежит выдвигаться легиону. И в каком затруднении оказался сейчас Турбон.

В сопровождении пары легионеров Дардиолай дошёл до Преторианских ворот и беспрепятственно покинул лагерь, отправившись к Тектомару, где ждала его Фидан.

* * *

По возвращении в Аквинк Фидан впервые серьёзно рассердилась на мужа. Потому что умчался к римлянам и спихнул на неё самое сложное дело.

«Ты уж успокой её. Как-нибудь. Вам-то, женщинам, проще. Что я буду тут мямлить?»

Ага, «проще». А её саму кто успокоит? Она потеряла человека, которого числила одним из самых близких, пусть и не кровным родичем. Язадаг относился к ней, как к младшей сестре. Она от него добрых слов слышала больше, чем от Распарагана, родного брата.

Это Фидан надо утешать, а не заставлять её сделать то, что никому не по силам.

Всю дорогу до Аквинка Пинна молчала, не жаловалась, шла, будто не знала усталости. Но в пути не до того было, чтобы обращать внимание на то, что на душе у людей. И так понятно, что горе, не до лишних разговоров.

Когда они оказались в относительной безопасности за стенами Аквинка, женщин и детей, что спаслись из сожжённых поместий, разместили у Тектомара. Первым делом накормили.

Рыжий эрависк и слова поперёк не сказал. Фидан уже давно убедилась, что добродушный толстяк не походил на многих своих собратьев по ремеслу, у которых на первом месте барыш, а на чужие беды плевать. Тектомар умел сострадать и не особо переживал, когда это внимание к горю и бедственному положению других выходило ему убытком. Может потому таберна и мансион «У пьяного бобра» пользовались в Аквинке особой любовью.

Фидан, улучив минуту, погладила мансионария по руке и со всей искренностью произнесла:

— Спасибо тебе. Ты настоящий…

Больше слов не нашла, споткнулась.

Он улыбнулся:

— Пустое. Рад вас снова видеть. А что при таких обстоятельствах вернулись, конечно не рад.

Голод пересилил все остальные чувства. Только не для Пинны. Люди, потерявшие близких и родные дома, съели всё до крошки. Только Пинна сидела и молча смотрела в миску с остывшей кашей. Смотрела и ничего перед собой не видела.

— Мама, ты чего не ешь? — спросил у неё Лангар.

Пинна посмотрела на сына так, будто впервые увидела. Фидан заметила это. Огляделась. В «Бобре» имелся укромный уголок за лестницей. Девушка подошла к Пинне и сказала:

— Пошли, поговорим.

Пинна покорно поднялась и побрела за ней следом.

Они сели рядом. Фидан внимательно присмотрелась к женщине. Что же сказать, какие слова найти? Просто нет таких слов. Нет утешения в горе.

Фидан происходила из народа воинов, где смерть в бою считалась высшей доблестью. Язадага ждёт почёт и слава в ином мире, среди лучших воинов и славных предков.

Только среди роксолан пели не только о славе. Самые печальные песни были о воине, что вернулся победителем, но ни семьи, ни детей в живых не застал. Да ещё и о юных девушках, погибших в битвах, которым вместо брачного пира справляли тризну.

— Как ты себя чувствуешь? Я видела, ты кашляла.

— Я не больна, — ответила Пинна бесцветным голосом.

— Позволишь? — Фидан коснулась пальцами её лба.

Пинна никак не отреагировала. Лоб холодный, жара нет.

Вот, как же к ней подступиться? Рассказать о том, что Язадаг сейчас уже среди богов и славных предков? А её саму бы такие слова утешили? Фидан помнила своё горе по Дардиолаю. Нет, славословия погибшему Пинне сейчас не нужны. Они бы его сыну пригодились, но нет у него сына.

Фидан тяжело вздохнула, слова не шли.

— Знаешь, моя мать была в нашем племени верховной жрицей. И с богами говорила. И меня многому научила. Гадать. У судьбы спрашивать. Она меня учила всему, а если у меня чего не получалось или ленилась я, наказывала хворостиной. Я тогда маленькая была, как получу от неё, так убегу подальше, спрячусь и сижу, да злюсь на всех. А Язадаг меня находил. Увидел как-то, что я сижу в кустах и плачу. А он меня оттуда вытянул, говорит, не плачь, ты как ежонок стала, такая колючая. Вот, ежонком меня называл. Ну, я тогда совсем мелкая была.

— Он добрый был, — вздохнула Пинна.

— Да, очень хороший. Он меня всегда защищал. А потом, ну, когда постарше стала, он мне про парней рассказывал, чтобы не ходила с ними, если на ночь глядя зовут в степь погулять. Отваживал тех, кто приставать вздумал.

Фидан попыталась пошутить, улыбнулась сама через силу.

Она вовремя опомнилась. Пинна же считала Язадага её кровным родичем. А то, что Язадага Наира напрочь отвадила от дочки, пригрозив страшными карами, о том она вовремя смолчала.

Пинна замкнулась в горе. Фидан мучительно подбирала слова.

— Он мог бы не скакать тогда за мной. В том не было нужды, со мной был муж и отец знал — мой муж таков, что я за ним, как за каменной стеной.

То была ложь, Фидан от самого Язадага давно знала, при каких обстоятельствах роксоланы покидали ставку Сайтафарна. Но то была ложь во спасение.

— Но Язадаг поехал. Боги так ему велели, не вижу другой причины. Всё в мире происходит не просто так. Все мы для чего-то рождаемся и умираем. Его предназначение, выходит, было в том, чтобы спасти тебя и твоего сына. Чтоб вы с Лангаром жили.

Пинна всхлипнула.

— Жить надо, теперь обязательно. И хорошо надо жить. Чтобы Лангар вырос и Язадаг с того света видел, что вы живы и здоровы. Что у вас всё хорошо.

Пинна кивнула, сдерживая слёзы. Она вздохнула и тихо сказала Фидан:

— Ты хорошо говоришь, спасибо тебе, только я совсем ничего не хочу. Будто я и сама там с ним умерла.

Она оглянулась, рассматривая деревянную стену. Будто видела сейчас что-то ещё. Фидан не нужно было говорить, что стояло перед глазами у Пинны. Горящий дом, крики и смерть любимого, вот что.

— Я думаю только о том, встречу ли его там. Ты говоришь, он у богов и предков. Я знаю это. Но они чужие. Увижу ли я его, если шагну… следом.

— У тебя сын есть, он без матери пропадёт, — нахмурилась Фидан, поняв, куда Пинна клонит.