— В погреб! — закричал Плеврат.

Пинна, сжимавшая в руках топор, замотала головой. Она прискакала с сыном в усадьбу Плеврата с последними лучами солнца и до сих пор, а уже наступила глубокая ночь, так и не смогла унять сердце.

В усадьбе собралось около полусотни людей. В основном женщины и дети из соседних виков, кто успел оттуда спастись, заплатив за это жизнями мужей, отцов и братьев, что остались задержать степняков. Мужчин полторы дюжины. Сам Плеврат, глава рода, трижды вдовец, муж лет шестидесяти, два его старших женатых сына и несколько работников. Старшего внука, мальчика тринадцати лет, сразу усадили на коня и отправили за помощью в Матрику, ближайший кастелл, что стоял в десяти милях к востоку.

Сколько явилось варваров, Плеврат даже примерно не мог прикинуть. По бесконечному улюлюканью, гиканью и вою могло показаться, что их там сотни.

Ворота вновь содрогнулись от страшного удара.

— В погреб!

— Нет! — закричала одна из невесток, — задохнёмся мы там!

Со двора тянуло дымом. Люди кашляли. Один из амбаров уже полыхал, как просмолённый факел. Горела крыша конюшни, лошади ржали от ужаса, срываясь на визг.

— Найдут… — кашляя, проговорил Дазей и вытащил из берестяной фаретры ещё одну стрелу.

— Здесь мы все сгинем… — процедил Плеврат.

Трит и Скар, старшие сыновья главы рода, надели шлемы, довольно старые, сделанные в манере эрависков, с нащёчниками и назатыльниками, вооружились мечами и овальными щитами. Младшего сына здесь не было, он служил в римской ауксилии где-то за тридевять земель.

От очередного удара, железные скобы, державшие прочный дубовый засов, не выдержали и вылетели. За стеной грянул ликующий рёв. Ворота распахнулись и во двор влетели первые всадники на невысоких степных лошадках.

Плеврату приходилось знаться с языгами, и он сразу опознал оурги, «волчат», сарматскую бедноту, самую злобную, безжалостную. Ни у кого тут не было доспехов, все в безрукавках из овчины, островерхих войлочных шапках.

Батон ударил копьём первого, но промахнулся и лишь зацепил конскую шею. Его сразу же стоптали. Ещё одного из работников Плеврата зарубили топором с узким слегка изогнутым лезвием на длинной рукояти.

Дазей, уже не таясь, возник в окне и выстрелил, снеся с коня одного из варваров, но сразу две стрелы в ответ отбросили его. К нему кинулась одна из женщин.

— В погреб! — заорал Плеврат.

Рывком развернул Пинну, которую больше года склонял стать ему четвёртой женой и толкнул в спину.

Варвары первым делом бросились к конюшне. Какой степняк даст сгинуть в огне лошадям? Если, конечно, ему не надо в сей момент спасать свою шкуру.

Одному не повезло. Это Уголёк Плеврата взвился на дыбы и копытами проломил череп первому же варвару.

Но остальных уже мало что могло остановить.

Сыновья хозяина встали в дверях и рубились с самой прыткой борзотой, на них навалилось шестеро степняков и те по большей части мешали друг другу.

Остальные растеклись по двору, как саранча. Кто-то совсем безбашенный заглянул в пытающий амбар — вдруг, чем удастся поживиться.

Триусса, рабыня-кухарка, любовница Дазея, подхватила из его разжавшихся пальцев лук, наложила на тетиву стрелу и выстрелила из окна.

Пешие варвары, осаждавшие дверь, метнулись в стороны и вместо них возник всадник с длинной пикой, которое он удерживал сбоку двумя руками. Конь-то бы в дверь прошёл, а вот всадник нет, но он и не собирался. Качнул шестилоктевой контос вперёд и его наконечник ударил прямо в лицо Скару. Тот страшно заорал, упал, а один из «волчат» проворно проскочил в дверь, чудом не затоптанный своим же и сцепился с Тритом, которому пришлось отступить. Это сразу позволило и остальным языгам ворваться в дом.

Четверо совсем нетерпеливых, очевидно решивших, что товарищи могут обойти их в грабеже, нашли во дворе лестницу, приставили к окну. Триусса застрелила первого. За её спиной Плеврат уже бился с проникшим в дом овцедёром. Эти сучьи дети, как тараканы лезли буквально из всех щелей.

Пинна, скрывшись с сыном и ещё тремя женщинами с детьми поменьше в погребе, сжимала в руке топорище, смотрела вверх. С деревянного перекрытия от топота двух десятков ног сыпалась пыль. Лязгала сталь, неслась брань и хрипы. Матери зажимали рты детям. Заверещал, выдавая убежище, младенец.

Плеврат завалил одного из овцедёров, но следующий всадил длинный меч с кольцом на рукояти хозяину в левый бок. Клинок застрял меж рёбер, Плеврат не позволил его выдернуть, схватившись за лезвие, но больше ничего сделать уже не смог. Удар узкого топора пришёлся ему в скулу.

Триусса сумела убить одного и другого ранить, а затем её скрутили, повалили на пол, затрещала ткань платья.

По двору на фоне пламени метались тени.

Варвары опрокидывали сундуки, заглядывали в горшки, тащили амфоры, обшаривали убитых в поисках золота.

Пинна умирала от страха. Наверху бушевало пламя и уже не слышна была ни латынь, ни паннонская речь, только сарматский лай.

И вот только что он был торжествующий, но вдруг Пинна различила в нём встревоженные нотки.

* * *

Биться верхом Дардиолай не любил, хотя и приходилось прежде. Во двор пылающей усадьбы он ворвался первым, выпустив поводья, в каждой руке меч.

Рубанул сходу, раз, другой и спрыгнул с коня. За его спиной хрипели два покойника, ещё сей факт не осознавших, а Збел уже завертелся в смертельном танце с языгами, быстро притягивая к себе внимание всех степняков, кто оказался в этот миг во дворе.

Фидан осадила Снежинку за его спиной и била из лука с проворством, которого супруг от неё никак не ожидал, хотя ещё по охотам в месяцы неудачного посольства в прошлой жизни знал, влюблённая в него по уши царевна не просто умеет с луком обращаться, но и многих мужей своего племени обставит. А лук ведь — не игрушка, силы он требует немалой.

Дардиолай никого не подпускал к жене, но прекрасно сознавал — станут стрелять, ненадолго его хватит, как бы не гремела слава Молнии.

Стрелять языги стали почти сразу же, как трое всадников ворвались во двор.

Вот только… что-то случилось.

Дардиолай шеей чувствовал исходящий сзади жар, это здорово сбивало с толку, ведь пламя-то бушевало перед ним, но не за спиной. А припекало сильнее, чем рожу.

Оглядываться некогда. На него кинулись сразу четверо, а вскоре их число удвоилось. Они мешали друг другу, а он с каждым шагом отворял им кровь. Почти ни одного движения клинком не допуская, без встречи с плотью.

Сарматы скверные мечники, что пешие, что конные. И щитов у них нет. Збелу доводилось слышать, что римляне считают их и стрелками плохими, признавая лишь копейное мастерство в конном бою. Это мнение «красношеих» проистекало от близкого знакомства с парфянами. Вот их они готовы объявить лучшими лучниками во всей Ойкумене, превознося над критянами и сирийцами. Но Збел с парфянами не встречался, а чего сарматы на самом деле в бою стоят, хорошо знал и вовсе не стремился их высокомерно принижать.

Да тут цель-то в двадцати, а то и десяти шагах. Тут и неумехи не промажут, особенно, если их много. Языгов было много. Збел только во дворе выхватил взглядом человек двадцать. Он сходу встряхнул себя, буквально пинком вогнал в то, немного уже подзабытое состояние, двигаясь в котором и заработал прозвище «Молния» уже лет в шестнадцать. Он теперь и мыслил быстрее, и успевал видеть такое, что обычный человек нипочём не сумел бы разглядеть.

«Что видел?»

«Да ничего толком… Всё мельтешило…»

У Збела ничего не мельтешило. Он парировал левой, колол правой и наоборот. Он умудрялся колоть сразу двоих и даже одновременно рубить и колоть, чего простому смертному исполнить не то, чтобы невозможно, но очень хлопотно.

Дардиолай двигался в танце смерти и был он таков, что, когда к праотцам отправились шестеро языгов, остальные уже поняли — на них напал вовсе не человек, а самый свирепый из злых демонов.

Но бежать им было некуда, умирать покорно они, воспитанные воинами, тоже не желали, потому, хоть и заверещали от ужаса, хоть и попятились, но спины не показали.