Существуют разные реконструкции правил и игровых досок.

— У меня поставить нечего, — спохватился Диоген, подумал немного и отвязал от лодыжки замотанный в тряпицу кинжал, доставшийся ему в драке, — разве что это.

— Сойдёт, — ответил Хриплый, — ставлю денарий.

Диоген подумал, что хороший кинжал стоит дороже, но ничего не сказал.

Латроны были круглыми, стеклянными. Одни из белого мутного стекла, другие из тёмного, зеленоватого. Две фишки четырёхугольные — дуксы.

Хриплый взял с доски две фигурки, тёмно-зелёную и белую, перемешал у себя за спиной, и протянул их в кулаках на выбор Луцию.

«В левой».

От женского голоса в голове Луций чуть не подпрыгнул.

— В левой руке.

— Угадал, — Хриплый протянул Луцию тёмный кругляшок, — тебе начинать!

На ум Луцию сразу пришли строки Овидия:

Как разноцветным бойцам удерживать линию строя,

Ибо, попав между двух вражеских, воин погиб,

Как в наступленье идти и как отступать осторожно,

Если увидишь, что твой воин остался один,

Как положить на доске друг за другом три камешка рядом,

Первым построив их цепь, ты побеждаешь в игре.

Играли с переменным успехом. Хриплый то потирал руки, то вполголоса бранился. Диоген старался сохранять внешнее спокойствие, хотя и его захватил азарт. Возле него мало-помалу рос столбик из монет.

Хриплый раздражался всё сильнее. Косой постоянно советовал ходы, но противник Луция отмахивался. Но вот уже который раз ситуация на поле для него стремительно ухудшалась. Тёмно-зелёные латроны Диогена один за другим зажимали и «убивали» белых воинов.

— Дукой ходи! — горячо советовал Косой.

— Отвали!

— Дукой ходи! — не унимался тот, — век воли не видать!

Он схватил прямоугольного дукса, передвинул.

— Пошёл? — уточнил Луций.

— Пошёл, — раздражённо махнул рукой Хриплый.

Диоген передвинул свой латрон. Потом снова сходил Хриплый. И опять Диоген. Белый дукс оказался зажат между двумя тёмно-зелёными «разбойниками» и испустил дух.

Хриплый и Косой переглянулись. Затем Хриплый, не сказав ни слова, сгрёб все латроны в горсть и размазал их по лицу Косого.

— Ты чё! — заверещал тот.

Через мгновение ему в рожу прилетел кулак, и он кувыркнулся с лавки.

— Сука!

Диоген культей сгрёб деньги в подставленную ладонь.

— Хватит, может?

Хриплый скривился. Принялся подбирать с пола латроны.

Диоген поспешил ретироваться.

В голове раздался женский смешок.

— Ты мне помогала? — сурово спросил Луций в пустоту.

«Ага. Убедила его сыграть».

— И всё?

«И всё. Не принижай свои достоинства. Луций. Я далеко не каждому смертному готова сказать, как высоко ценю его».

Вниз спустился Дариат.

— Слушай, может хоть тюфяк ещё попросим?

Диоген усмехнулся.

Два дня он слонялся по городу. Купил себе тёплую одежду, подобрал ножны для кинжала.

«Сегодня они были возле устья Мусея. Завтра переправятся у Ногетии».

Он бродил по городу и ждал. Сам не зная, чего.

И дождался.

На третий день, ближе к полудню, в ворота Новиодуна въехал отряд. Три десятка всадников. Турма.

Во главе отряда ехал Сальвий Бесс. А чуть позади Гней Балабол Прастина и Гундосый Авл Назика.

Глава XXIII

Двое

Аквинк

В октябрьские иды ударил первый заморозок. Иней тонким льняным платком укрыл землю на несколько часов и до полудня исчез без следа. Предвестники грядущей зимы появились ещё накануне, робко кружась в золотом вихре танцующей осени.

Зиму в Аквинке так скоро не ждали. Одиноким и нетерпеливым белым звёздочкам предстояло ещё полтора, а то и два месяца парить меж ветвей сбросивших свою листву деревьев. Обычно снег белым саваном укрывал север Паннонии лишь к концу декабря. Мелкие речки сковывал лёд, но Данубий оставался судоходен едва ли не весь январь. Только в месяце очищений исчезали полыньи и промоины, и лёд держал тяжело гружёные повозки.

В этом году всё было иначе.

В ноябрьские иды снег, выпадавший до этого дважды, впервые пролежал весь день и не сдался ослабевшим лучам солнца. За ночь насыпало ещё больше.

Фидан стояла в дверях и, затаив дыхание, зачарованно смотрела, как полосатый кот, недовольно и брезгливо тряся лапами, поочерёдно всеми, пробирается через двор по своим важным кошачьим делам. На середине он остановился, посмотрел на девушку, напрягся, Несколько мгновений они играли в гляделки, а потом кот мяукнул, и ускакал прочь в три прыжка.

Фидан с опаской отпустила дверной косяк и сделала шаг, а потом ещё один. Без стены, без палки, без руки Варки. Сама! Наконец-то сама!

Снега так много. Он лежал ровным, чистым покровом на земле, пушистыми шапками на крыше конюшни, хрупким кружевом на голых ветвях старой яблони. Холодный воздух слегка обжёг лёгкие, но девушку это не напугало. Этот холод не злой, он бодрит, пробуждает все сонные, отупевшие чувства. Она вдыхала его жадно, до головокружения, и, запрокинув голову смотрела, как в молочной белизне неба танцуют, кувыркаясь, новые снежинки.

Одна опустилась ей на ресницу. Фидан замерла, боясь спугнуть. Ещё одна — на раскрытую ладонь. Хрупкий, совершенный кристалл, шестилучевая звёздочка. Она рассмотрела её за миг до того, как тепло кожи превратило узор в крохотную каплю. Но успела. Она поймала мгновение невесомой красоты.

Фидан раскинула руки в стороны и закружилась на месте, закрыв глаза. Ещё вчера бы сразу упала, а сегодня уже нет!

— Ну куда в одной рубашке⁈ — раздался встревоженный голос мужа.

Она засмеялась, а в следующее мгновение её сгребли в охапку, одним движением укутали в тёплый плащ. Борода кольнула щёку.

— Я жива, Солнце, — прошептала она, — так хорошо!

— Ты же простудишься, — проговорил Дардиолай укоризненно.

— Нет-нет! Всё будет хорошо! Теперь всегда!

Она вытащила руки из-под плаща вверх, запустила пальцы в густую и жёсткую шевелюру мужа.

— Я жива, Солнце, я люблю тебя!

Потом они стояли и долго целовались, не в силах оторваться друг от друга, и не видели, что за ними наблюдают. Фигура в тени за приоткрытой дверью во двор опиралась на костыль. Видели бы они сейчас взгляд Деяна, мрачный и злой, он бы их холодом обдал злее самого лютого мороза. Но Дардиолай и Фидан никого сейчас не видели. Никого для них во всём мире не существовало, кроме них двоих.

…Он стоял будто в шатре, сотканном из тумана. Серая невесомая и непроницаемая пелена, куда не погляди. Лишь у ног мастера туман струился, более светлый, белёсый, он скрывал чёрную болотную жижу. Мастер и не пытался разглядеть за сей колдовской завесой что-то иное. Он не мог оторвать взгляда от двух нагих фигур, что сплелись в объятиях, будто одно существо, облитое багровым зловещим свечением. Губы мастера шевелились он шептал слова, так тихо, что сам едва мог их расслышать:

— Морена-мати! Не жни серпом жито, главу черну сецы. От ока зла, от косы черны избави род наш. Оборони, Вечерница, от змеине дщери, злу врата отворивши.

Он почувствовал прикосновение к плечу, обернулся.

Черноволосая женщина с двумя седыми прядями пальцем затворила его уста, потянула за собой.

— Пойди, муже мой.

Он послушно шагнул следом. Она обернулась, скользнула взглядом по двум фигурам, стоявшим посреди затянутого туманом болота. Улыбнулась.