Она начертила на скамье пальцем рыбу.

— Ихтис… — пробормотал Диоген, — Иисус Христос, Божий Сын, Спаситель…

— Мы движемся к чему-то схожему с теми событиями, которые называются Троянской войной, — задумчиво проговорила Афина, — и снова грядёт эпоха всеобщего упадка, запустения, краха государств. И ведь обязательно потом скажут, что прямо перед этим был Золотой век. Всё уже было, Луций. Богатые города пали, грамота забылась и стала не нужна. Понадобились века, чтобы восстановить порядок на земле. И сейчас мир снова движется к чему-то подобному.

Луций смотрел на неё так, будто ожидал, что предсказанный богиней крах мира наступит прямо сейчас, и ему непременно свалятся на голову его обломки.

— Нет, это случится ещё не скоро. Не переживай, Луций, ты всё равно не доживёшь. И дети, и внуки твои не доживут, и не надо на меня с таким ужасом смотреть. Для меня сотня лет это не так уж и много. А главная беда для смертного человека — это слишком короткая жизнь. Чтобы постичь истинную мудрость, нужны столетия. Но это не значит, что не надо готовиться к грядущим несчастьям. Я вот, готовлюсь. Но никто не хочет мне помочь. Никто. А ты бы согласился?

Луций кивнул.

— Но что же делать? Из меня и воин теперь совсем никудышный, — он показал ей культю, — да и, по правде сказать, и прежде был ненамного лучше.

— Я другой помощи от тебя жду. Но уверена, что, если будет в том нужда, ты не побежишь, сверкая пятками. Ты ведь боялся лезть на скалы, но продолжал к ним идти, вспомни.

— Я вовсе не герой, — процедил Диоген, — но в легионе, когда вокруг тебя товарищи, просто невозможно лечь на землю и сказать: «Я дальше не пойду». Все идут. И ты должен. А значит можешь.

— Вот товарищей, мой дорогой, я тебе смогу обеспечить. Один ты против этой тьмы не выйдешь.

Она вздохнула.

— Некоторые считают, что Хаос — это лестница наверх, новые возможности. Нет, это пропасть, и она затянет туда всех нас.

— А что делать, чтобы не затянуло?

— Всего лишь решить несколько философских вопросов. Например, что сильнее — вера или разум? Я только и делала, что помогала людям развить их ум, научить познавать мир. Вот мой город достиг большого успеха, прославился философами. И на что они употребили полученные знания? Ты знаешь, что принялся вещать Сократ. Чем отметился Алкивиад — святотатством и поруганием отеческих обычаев. А в то же время наивные неграмотные люди, малые дети проявляют такую веру, нити которой пронизывают всё мироздание. Питают нас. А чем больше человек совершенствует разум, тем меньше и слабее его вера. И как мне быть? Для меня же это неразрешимое противоречие.

— Не знаю, — вздохнул Диоген.

— Можно подумать, я знаю! Ты это, Луций, думай чего-нибудь, когда я спрашиваю. А то, когда умный человек сидит и тупит, я испытываю ощущения, сходные с человеческой зубной болью. Вот скажи, ты общался с христианами. Насколько сильны они в вере?

Луций сосредоточился, собрался было рассказать о своём знакомстве с Афанасием и общиной в Херсонесе, но Афина только рукой махнула.

— Я поняла, слышу твои мысли и совершенно с ними согласна. А как тебе младший из братьев? Который Бион.

— Деньги слишком любит, — сказал Диоген, — до старшего ему далеко. Да и слегка глуповат.

— Что же, значит, даже после принятия крещения люди не свободны от множества слабостей и недостатков. Ты не удивляйся, что я тебя отправила к тем, кто враждебен к нам, олимпийцам. Просто мне любопытно было поглядеть на них твоими глазами. А я не то, чтобы не могу куда-то попасть, но не везде хочу находиться. Ты сделал очень ценное наблюдение. Но это только один шаг на долгом пути.

Афина замолчала, ушла в свои мысли. Луций сидел и тоже молчал, не знал, что ей сказать и как вести себя. Ему вдруг показалось, что рядом с ним сидит обычная девушка, чем-то даже похожая на Аксайну. Что за странные посиделки? Отчего она уделяет ему столько внимания?

— Просто ты очень умный человек, Луций, но сам того не сознаёшь. Потому, что ты раздолбай! И ленишься. Первый легион Минервы! Совпадение? А я вот не думаю!

Луций вздрогнул от неожиданности. Афина снова уставилась куда-то вперёд, перед собой, но в её взгляде не было растерянности. Только решимость.

— Что ж, впереди большие перемены. Будет весело и жутко. Эта война идёт очень долго, но я её выиграю! Тёмные сожгли мой дом и мои книги, но помогли понять, как я смогу победить их. Все, кто верит в меня, за мной!

Она встала и положила руку на плечо Луцию. Он не почувствовал касания.

— Езжай в Дробету.

— У меня денег на дорогу нет, а путешествие в такую даль стоит недёшево, — буркнул он, — думал к префекту флота обратиться, но что я ему скажу? Он мне за красивые глаза поможет?

— Денег нет? — она посмотрела так, будто вообще никогда не задумывалась о такой мелочи, — это поправимо. Вернись в таберну и напряги мозги. Не помню, говорила тебе или нет — мысли у человека вовсе не в груди, а в голове. Вот и действуй. Я верну тебя к Миррине. И этот путь мы начнём… — она опять посмотрела в сторону, задумчиво прикусив губу, — скажем, через два дня. На третий. Тебе придётся тут немного пожить, так что деньги действительно потребуются. К военному начальству не ходи, отмахнутся. Но решение уже в пути.

— Почему через два дня? Что произойдёт?

Второй вопрос она проигнорировала, будто не расслышала. А вот на первый ответила.

— Потому что они сегодня были возле устья Мусея, значит, завтра взойдут на либурну в Ногетии и переправятся через Данубий. Да, раньше им никак здесь не появиться.

Сейчас река Мусей называется Бузеул.

— Кому?

Но ответа он уже не дождался. Софроника растаяла в воздухе.

Луций провёл ладонями по лицу, шумно выдохнул.

«Мой Луций… Мой дорогой…»

Вот ведь зараза… От одних этих слов кровь закипает. Она этого что, не понимает? Он вспомнил, как они расстались у её дома после симпосиона. Похоже, что да. Не понимает. Она выше всего этого. Во всех смыслах.

Но у него есть Миррина. Она не отвергла в ужасе то, чем он стал, не отшатнулась. Она хочет, чтобы он вернулся к ней.

И он вернётся. Чего бы это не стоило.

Диоген встал и побрёл обратно в таберну. Снова сел за стол. Заглянул в почти пустую чашу с мульсом. Допил последние капли вина.

Где-то на втором этаже ритмично скрипела кровать.

Луций потёр пальцами виски. И тут его окликнул хриплый голос:

— Эй, парень.

Он поднял голову. На него смотрели двое мужчин, сидевших через стол. Один лохматый, небритый, коренастый. Другой худой, глаз косит.

— Разбойников уважаешь?

Луцию вдруг стало очень неуютно. Рожи у этих двоих были весьма суровые.

— Не понимаю.

— Играешь? — спросил Хриплый.

Косой опасливо взглянул в сторону мансионария, который протирал столы.

— Во что? — продолжал недоумевать Луций.

В руках Хриплого появился мешочек, он качнул им. Луций услышал, как что-то хрустнуло.

— Я не понимаю, — повторил бывший легионер.

Хриплый вздохнул. Встал, подошёл к Луцию и сел за его стол. Наклонился ближе и шёпотом произнёс:

— Ну что ты как этот трудный, — он кивнул в сторону Косого, — я спрашиваю, в «разбойников» играешь?

Тут до Диогена дошло, что там хрустело в мешочке. Латроны, фишки для игры «в разбойников». Латрункули.

Так же слово «латрон» иногда переводят, как «наёмник» или «солдат». Латрункули — римская настольная игра, немного напоминающая шашки.

— Да, — кивнул Диоген.

Хриплый осклабился.

— Ну так сыграем? А то этот дурень, — он снова кивнул в сторону Косого, — дуб, как дерево. Никакого удовольствия обыгрывать.

— А что насчёт этого самого… — осторожно поинтересовался Луций.

— Ты про запрет?

— Да.

— Ой, да насрать всем.

Диоген не был в этом так уверен. Как-никак база флота, большого начальства тут немало. Ну и зря что ли Косой так поглядывал на мансионария.

Однако Хриплый уже развязал узелок, вытряхнул латроны и расправил ткань. Она и оказалась «доской», на ней были вышиты клетки. Восемь на двенадцать.