— Действительно, зачем? Ведь так те, кто пересказывает, могут что-то исказить.

— А ты умница, Луций! — Софроника улыбнулась, — всегда таким оставайся. Подумай вот о чём — важен ведь не просто пересказ случившихся событий. Важен диалог с жившими прежде. Знакомый тебе житель Херонеи смотрит на историю под углом морали. Другие сопоставляют изложенное несколькими людьми. Слышал выражение: «Врёт, как очевидец»?

— Значит, Иероним врал, когда писал про Александра и его последователей?

— Не обязательно. И Птолемей не врал. И Аристобул. Но вот анекдотон про Онесикрита ты, полагаю, знаешь. Тот, где он рассказывал Лисимаху про встречу Александра с царицей амазонок.

Диоген улыбнулся. Да, он слышал.

В ответ на сей рассказ царь Фракии Лисимах, в прошлом телохранитель Александра Македонского удивлённо спросил Онесикрита: «А где был я в это время?»

— Дом я бы отдала Миррине и тебе. Признаться, я корю себя, что так долго тянула с её вольной. Без всякой, знаешь, задней мысли. Миррина — прямой и последний потомок одного хорошего человека.

Диоген приподнял бровь, вспоминая фрески в доме Софроники.

— Нет, не гомеровских героев, — улыбнулась она, поймав его взгляд, — ты помнишь скульптурный портрет в моём таблинии?

— Еврипид? — он удивился ещё больше, — Миррина — потомок…

— Не совсем. Был у него племянник. Молодой человек, не достигший значительной известности, но очень славный. Ты мне всегда напоминал его. Увы, хотя род его за века в небытие не сгинул, но совсем захирел, и девочка наша родилась в рабстве. И ведь стыд и срам, безо всякого оправдания. Миррина мне, как дочь, а задуматься о вольной довелось лишь недавно.

— Учёные мужи часто очень рассеяны, — проговорил Диоген.

Софроника расхохоталась.

— Я-то не муж! Но ты прав. Именно так, я слишком закопалась в свои книги и давно не видела дальше своего носа.

Она посерьёзнела.

— Но это изменится. Мир стал другим, мой Луций. Вот буквально за считанные месяцы. Хотя, если копнуть глубже, то за последние примерно четыреста лет.

— И… в чём же дело? Что это за изменения?

Афина пробарабанила пальцами по скамье.

— Даже не знаю, с чего лучше начать, с начала или с конца. Значит так. Вся эта заваруха, в которую ты оказался затянут, случилась из-за того, что известный тебе мальчик Дарса, а также, хоть и в меньшей степени, его брат Бергей, тоже известный тебе молодой человек, коего ты видел на вилле Артемидора в лапах стрикса, являются совершенным и невероятно мощным оружием. Против нас.

— Подростки? — удивился Диоген, — против вас? То есть… богов?

— Да. Пусть будет «богов», хотя нас так называть неправильно и я тебе это уже говорила. Так вот, далее. Создал их Дионис. А некая известная тебе особа, жаждет заполучить. Когда ты участвуешь в драке, а нож не в твоих руках — это не очень хорошо. А когда в твоих — гораздо лучше.

— Эта «известная особа» — Геката?

— Совершенно верно. Ты уже познакомился с одним из её воплощений.

— И она… участвует в драке.

— И она. И я. И Палемон. И Дионис. Все. Только при этом мы изо всех сил делаем вид, будто нет никакой драки, кругом мир и почти дружба. Pax Deorum.

— Почему?

— Потому что война богов — страшное дело, скажу я тебе. Для так называемых богов. Вот смертным все наши разборки побоку. С одной стороны. С другой же вас используют все, кому не лень. Вспомни, что тебе известно о Троянской войне. Пошли ахейцы возвращать Елену. А на самом деле…

— … бились там боги между собой, используя смертных, как оружие, — догадался Диоген.

— Какой ты умница, — совершенно серьёзным тоном произнесла Афина, — именно так. Мы начали там убивать друг друга навсегда и испугались. Заключили мир. Кому-то повезло, он извлёк выгоду, возвысился. Кому-то пришлось худо. Плохонький получился мир, все несколько веков мечтали его нарушить. Некоторые начали осторожно шатать лодку. И главный виновник — Отец.

— Кто? — переспросил Диоген.

— Повелитель одной из стихий, Громовержец, Зевс, Юпитер. Отцом моим он, в общем-то не является, чего бы там не сочиняли. Хотя иногда выходит забавно. Но мы не равны и признаём его сильнейшим. Слишком многих он убедил в своём верховенстве. Тысячелетия самых богатых жертв, мириады нитей. И ведь всё мало. Как думаешь, Луций, Александра просто так называли сыном Зевса? Просто тщеславие смертного?

Диоген вспомнил Зарину и покачал головой.

— Верно, не просто. Когда он пришёл в Египет, сыном бога его назвали жрецы в храме Амона. Это, мой дорогой Луций — Сокрытое Солнце. Это не гром и молнии. Улавливаешь суть?

— Он… узурпировал имя?

— Верно. Вам, смертным, может показаться — а что тут такого? Сегодня я Луций Диоген, а завтра какой-нибудь Габроком из Эфеса, если в том есть нужда.

Луций покраснел.

— Но для нас это не просто узурпация имени. Это покушение на самую суть. И обставлено было вполне невинно. Не нарушало договор.

— И что было дальше? — прошептал Луций.

— А дальше, — Афина помрачнела, — она решила, что раз пошла такая пьянка, то теперь можно всё.

— Геката?

Афина кивнула.

— Она прикоснулась к запретному. К предвечному Хаосу. К Океану Тиамат. И стала Драконицей, Змеёй, её изначальная суть искажена настолько, что там мало чего осталось от Энодии, Ключницы. Зато это теперь Сила. Несколько веков у неё ушло на осознание этого. Она готова изменить правила игры. Но есть проблема. Мальчик Дарса.

— Совершенное оружие…

— Да. Которое надо или забрать себе или уничтожить. А события, Луций, сейчас чрезвычайно ускоряются и весьма непредвиденно. Потому что одна влюблённая девица впустила в комнату, где в темноте танцевали двое, стараясь до поры друг друга не задеть, кое-кого ещё, очень злого и обиженного на тех двоих. Так что танец теней сейчас будет похож на пирриху. И кого-то обязательно порубят на куски.

Пирриха — древнегреческой военный танец с оружием.

— Девица… Миррина?

— Нет, я бы такого не допустила. Протянула бы ей ремешком по круглой заднице, которую тебе так понравилось щупать. Образно выражаясь, конечно. Я же бесплотная.

Луций снова покраснел.

— Нет. Всё случилось без моего внимания, ибо у меня даже тени мысли не возникло посмотреть в ту сторону. А надо было, ибо связь с мальчишками там есть и немалая. Всё дело в них. Они нужны всем. Хочешь вернуться к Миррине, окажешься подле них. И там же обязательно появится Алатрион. И Энодия. Я совершенно в том уверена. Все дороги, Луций, ведут… в Дакию. На гору Когайонон. Я практически не сомневаюсь, что там и случится драка. Вот только… — она провела пальцами по своей кольчуге, — от девы с копьём там будет мало проку. Как и от одного здоровяка в львиной шкуре и с дубиной. Эти два латрона уже сняли с доски, увы.

— Я понял, к чему ты ведёшь, — сквозь зубы проговорил Диоген, — я должен буду снова встретиться с ним.

— Да, — проговорила она негромко.

— Я согласен. Этот сукин сын немало мне задолжал.

— Он по-прежнему неизмеримо сильнее тебя. И не стоит казнить себя, ты ничего не смог бы сделать против него. Человек не в силах противостоять подобному существу. Во всяком случае, в тот миг ты никак не мог ему сопротивляться, а я, увы, не всесильна.

— Ты поможешь нам что-нибудь придумать?

Она долго и внимательно смотрела на него. Потом проговорила негромко:

— Тебе многое стало известно о нас. Теперь ты знаешь, что я не могу превратить человека в паука, зато могу внушить кому-то, что он стал пауком. Что хуже? Я думаю, отвечать не надо. Так что пусть Алатрион не надеется на лёгкую победу. И тем более, не надеется, что я забуду о том, что он натворил в Филиппах. Но был бы тут один этот стрикс, тогда ещё полбеды, — мрачно произнесла Афина, — только его другие силы направляют. Кое-кто хочет вернуть давно утраченное могущество. А чтобы противостоять им, единства нет среди подобных мне. Каждый сам за себя. А меня не хотят слышать! Вот я и думаю, а может и к лучшему, что таким путём скоро всю семейку-то задвинут куда подальше? В забвение.