Он и не задумывался прежде, что в степи, оказывается не злобные вороватые и кровожадные дикари живут, а такие же люди. И чувства у них такие же, как у всех других. Вот уж удивительное дело.

Дариат происходил из рода, что кочевал у границ Малой Скифии, ближе даже, чем царский. Именно через Мугисагов по большей части шёл поток эллинских и римских товаров к отдалённым родам. Оттого Дариат прекрасно владел местным дорийским говором, и гетским наречием, и даже на латыни мог сносно изъясняться.

Вместе с отцом он немало времени проводил в городах, здесь и встретил девушку, в которую влюбился.

— Эх, Аксайна, нам не быть с тобой… — вздохнул узник, коему, как показалось Луцию по большей части на основании пылких речей, явно не было и двадцати.

— Она же эллинка? — спросил Диоген.

— И да, и нет. Отца её Борак звать. Предки его при додревнем царе Атее были всадниками, но с тех пор много воды утекло. Давно уж на землю сели. И с гетами роднились, и с яунами. В крови чего только не намешано, а то же мне — яуна. Без штанов ходит. Тьфу.

Диоген только хмыкнул в ответ. Но парень не обиделся и продолжил рассказ.

— Решил я к Аксайне посвататься. Она согласна была за меня пойти. Всё, как положено, сделал. Выкуп собрал, подарки родне. Пришёл свататься, а мне отказали. Вот так! А всё почему?

— Почему? — переспросил Диоген.

— Отец её сказал — хочу дочку выдать за знатного человека. Из яунов. Хочу с лучшими людьми Истрии породниться. Тьфу! У самого мать-то из наших, мне отец сказывал. Да яунская застоялая кровь нашу-то светлую попортила!

— Кровь-то по отцу считают, — осторожно заметил Диоген.

Дариат фыркнул. Луцию показалось, что варвар смотрит на него, как на придурка. Глаза ещё больше привыкли к темноте, и Диоген разглядел, что товарищ по несчастью и правда моложе его, волосы тёмные, длинные, завязаны в хвост на затылке, а левый глаз подбит, на пол лица синяк.

— Не знаю, кто там что считает, но бабка Аксайны из наших и любушка моя — девка правильная. Наша! Позабыл Борак, откуда предки! А всё одно — дурак! Здешние яуны его за своего не считают!

— Он-то это знает?

— Конечно! Потому и хочет дочь выгодно сосватать, чтобы зять его в нужные дома ввёл. Как кобылу продаёт, тьфу ты, мерзость какая.

Диоген подумал, ну а где же не так? Везде отец в своём праве и всякий норовит выдать дочь замуж выгодно. Но сармат от тоски, да по молодости и думать не хотел о том, в чём бы непременно поддакивал, будь постарше, да обременён девками.

— Отказал он, стало быть, тебе. И дальше что?

— Так мы с Аксайной бежать надумали. Но ничего не получилось. Отец про всё проведал, и вот я теперь здесь. А мою невесту Борак поклялся зимой просватать за толстобрюхого купца-яуна.

— А что же твоя семья, неужели тебе не помогут?

— Ты наших обычаев не знаешь. Мне же отец девушки отказал. А я её потом украсть хотел. Да ещё и ничего не вышло, попался. Опозорился сам, опозорил семью. Не захотят они меня знать. Да и нет сейчас никого в городе, далеко они, за Великой рекой.

Диоген вздохнул. Едва у него появилась надежда, что у молодого сармата найдутся заступники, как тут же развеялась, словно дым.

Вот как бывает, вот жизнь. А он тогда в Эфесе такую глупость сочинил, она с настоящей-то и рядом не стояла. Какой там Габроком, какая Антия. Вот чепуха, даже вспоминать стыдно.

Дариат снова замолчал. Его разговорчивости хватило ненадолго. И так понятно, что неудавшийся тесть отомстит ему, а помощи ждать неоткуда.

Стало тихо, даже и чужие голоса неподалёку смолкли. Кто это там болтал? Стражники?

Не слышно было и цикад. Всё, отстрекотали, осень наступила. Луций каждой частичкой своего тела ощущал уже и поступь зимы.

Похолодало. Диоген поёжился. Его туника была слабой защитой от сырости. Поневоле начнёшь считать правыми именно варваров. Их одежда куда лучше подходит для здешней погоды. А может, и весь облик варваров зависит от местности, где они живут. Да и не только их. А вообще всех остальных людей. Жители севера суровы и неразговорчивы. Обитатели юга — наоборот.

Он принялся размышлять о чём-то возвышенном, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. Но не удалось.

Послышался шум. Конский топот, и какой-то визг. Оба едва успели обернуться, а источник шума уже тут, как тут. Всадница, одетая по-сарматски, в штанах и кафтане, с длинными растрёпанными светлыми косами. Она сидела верхом на сером жеребце. Ещё одного вела в поводу.

А потом к ним прискакал и третий. Рыжий.

— Аксайна! — закричал Дариат, — я здесь, Аксайна!

Девушка спрыгнула на землю, подбежала к решётке и протянула руки к парню. Влюблённые схватились за руки. Аксайна погладила жениха по голове и всхлипнула.

— Что же они с тобой сделали, зайчонок? Больно тебе?

Диоген едва сдержался, чтобы не прыснуть. Сармат, несмотря на молодость, вовсе не походил на зайчонка. На полголовы выше бывшего легионера и в плечах шире.

Девица тоже говорила на койне. Как позже выяснил Диоген, несмотря на сарматскую кровь, языка бабки она не знала. Лишь несколько слов. Отец не желал знать о степной родне.

— Как же ты здесь оказалась? Как сбежать смогла? — торопливо спрашивал Дариат.

— Я коней выпустила и конюшню подожгла. Там переполох сейчас, не до меня.

— Да ты что⁈ А ну как из родичей кто на пожаре сгинет⁈

— Да и пусть! Я отца ещё и прокляну за то, что тебя мучал!

— Ох, бедовая! — покачал головой Дариат.

— Кони разбежались, — рассказывала девица, — а Рыжик сам за мной увязался. Я его и гнала, а он бежит, как собака!

Девица шмыгнула носом, видно было, что вся её боевитость постепенно сходит на нет. Кровь сначала вскипела, но теперь остывала и проявилось осознание, что натворила.

Парень трогательно гладил её по руке. На взгляд Диогена любовная сцена излишне затянулась. Пора было отсюда бежать, ведь девчонка подняла такой шум, что должна была перебудить всю Истрию.

Аксайна вдруг опомнилась, метнулась к лошади. Сняла какой-то свёрток и вытащила из него топор. Лезвие блеснуло в темноте, и через мгновение топор оказался в руках сармата. Дариат с размаху ударил по квадратному в поперечнике брусу.

Полетели щепки. Решётку сделали на совесть, из твёрдого бука. Дариату пришлось повозиться. Диоген покосился на Рыжика и подумал, не благоволение ли это богов. Вот бы с собой взяли! Даже когда сармат разломает решётку, на своих двоих Луций вряд ли далеко убежит.

Топор звонко тюкнул по твёрдому брусу. Ещё раз. И ещё. А затем где-то неподалёку скрипнула дверь.

— Эй!

Дариат сразу заторопился. Диоген обмер. Аксайна метнулась к лошадям.

— Эй, девка⁈

— Критий, что там случилось?

Высокий плечистый силуэт в проёме двери шагах в тридцати. В руках маленькая масляная лампа. Огонёк затрепетал от резкого движения и погас, напоследок выхватив из тьмы ещё один силуэт.

— Бегут!

— Ах ты, говно!

— Аксайна!

Девица вновь возникла возле клетки и сунула меж брусьев что-то продолговатое. Диоген даже сразу и не разглядел, а вот Дариат мигом понял, что это.

— Стреляй!

— Как⁈ — пролепетал Диоген, — в кого?

— В них!

— Ах ты, сучка, а ну стой!

— Аксайна!

Девица снова исчезла по тьме. В живот Диогену ткнулся какой-то предмет, он схватил его, сразу угадав, что это. Горит сарматский.

— Стреляй! — снова прорычал Дариат, продолжая с остервенением рубить брус.

Да железный он там что ли?

— У меня руки нет! — возопил Луций, — я не могу!

— А-а! На! — в грудь Луция ткнулось топорище, — руби здесь!

Диоген перехватил его одной правой и рубанул. Куда-то. Он мало что мог разобрать. Всё так быстро завертелось. Сердце выпрыгивало из груди.

Снаружи клетки раздался визг, вскрик и глухой удар, будто что-то или кого-то уронили. Заржала лошадь.

— Ах, сука!

— Что, Критий⁈

— Порезала! Она меня порезала, сучка! Где ты, я тя порву!

— Критий, не трожь! — заорал Дариат, растягивая лук.