— Ну да. Просто потолкаются, — подтвердил Катилина.

— И разойдутся? Что-то я в это не верю.

— Правильно делаешь. Ключница ныне — сама мощь, как присосалась к предвечному Хаосу. Она теперь больше Тиамат, чем Геката. Её и сто Геркулесов не остановят.

— Что ей тогда помешает вот прямо сейчас возникнуть в этой уютной комнатке и дать тебе хорошего такого пинка? И твоему господину тоже?

— Потому что сейчас происходит много интересного, — вдруг перестал улыбаться Катилина, посерьёзнел, — одна твоя знакомая тоже внезапно решила изменить правила игры, раз в ней не получается выиграть. Тут такая каша заваривается — всё Мироздание трясётся.

— Минерва? — догадался Нигидий, о ком речь.

Катилина кивнул.

— Она сейчас почти полностью лишена сил. Впала в полное ничтожество. Но именно с помощью вот этого ничтожества Мусорщик очень даже может просто не пропустить Ключницу, куда она там шла.

— Как? И что она сделала?

— Она вернула себя Истоку, — мрачно сказал Катилина.

— Что? — приподнял бровь Нигидий.

— Вернула себя Истоку. Принесла себя. Да как хочешь называй. Короче, теперь жертвы Минерве вообще непонятно куда пойдут. Её как бы уже и нет. Но она как бы есть.

— Иная сущность… — пробормотал Нигидий.

— Да, что-то такое. Непонятное… Она пришла к тем, кто стоит подле Него. И они посмотрели на весь наш бардак и беспорядок.

— Они вмешаются?

— Да кто их знает? Но что-то мне подсказывает, Ключница сейчас очень огорчится. Не пройдёт. Ну а мы под этот шумок займёмся своими делами, ради которых я здесь.

— Это какими? — спросил Нигидий.

— Вспомним, дорогой мой Публий, что мы с тобой, хотя и оба излишне много в своё время слушали речи одного Ювелира, но всё же остаёмся римлянами. Вот и сыграем за Рим.

— Против кого?

— Против Рима. Ты ведь знаешь — этот камешек многогранен. Сейчас там одного интересного человека гнобят и задвигают. Господин считает, что этому достойному мужу нужно немного помочь. Совсем чуть-чуть. Открыть глаза на некоторые события.

— Зачем? — спросил Нигидий.

— Господин считает его, скажем так, перспективным. Не волнуйся, я всё расскажу тебе, если ты со своими книжками позабыл следить за всякими интересными брожениями в Городе.

— Почему я?

— Ну, ты тоже перспективный. Господин видит тебя в роли, которая для тебя прямо родная.

— В роли мага? — усмехнулся Нигидий.

— Скажем так — астролога, — поправил Катилина.

— А почему не ты? Ты же, как я погляжу, особа приближённая.

— Ну какой из меня астролог? Я и слов таких не знаю. К тому же я, как ты, наверное, слышал — немножечко мёртв.

— Как и я, — прошипел Нигидий.

— Не, ты — другое дело. Меня воплотить в тварном мире для Господина — несколько дороговато.

Нигидий некоторое время молчал. Катилина не торопил. Видать, на сей раз не был ограничен во времени. Впрочем, Публий помнил, что здесь, в тонком мире, время — явление весьма своеобразное. В некотором смысле тут его вообще нет.

— Мы направимся в Рим?

— Не совсем, — ответил Катилина, — тебе ведь не приходилось прежде бывать в Паннонии?

Глава XXI

Третий не лишний

Серо-зелёные волны Понта бились о борт, подталкивая корабль к берегу. Каждый взмах вёсел и порыв ветра приближал «Кето» к гавани Истрии. Море больше не казалось Диогену чужим и мрачным. За время скитаний он привык к Понту Эвксинскому и уже не сравнивал суровый север с изобильным югом. В конце концов, и на берегах Понта тоже люди живут!

Не просто люди, а такие же эллины по крови, как и он сам. Это Диоген в полной мере ощутил, разговаривая с моряками. Их дорийский выговор не просто забавлял, Диогена, он будто переносил его в давние времена, когда Эллада ещё не подчинилась Риму. «Кето» принадлежало урождённому херсонеситу Диоклу, осевшему в Томах. Туда он и направлялся, на зимовку, поближе к удобствам римского мира. Последний рейс в этом году.

На юге никто бы уже не решился так поздно выходить в море. Но жители Понта похоже свыклись с его неприветливым нравом. Диоген то и дело пытался завернуться в шерстяной плащ, кутался от осеннего ветра. Отчего навклер всякий раз беззлобно подшучивал над ним:

— Что же ты зимой станешь делать, если в начале осени так мёрзнешь? Ничего, привыкнешь, со временем.

Диоген пытался отшучиваться, он не собирался привыкать к морозам и ветрам Понта. Ему вполне хватило Дакии.

Он не упускал случая расспросить навклера о здешней жизни, узнать что-то новое. Диокл не отмалчивался, с охотой делился.

— Все мои предки возили вино из Херсонеса в города западного и южного Понта. И отец, и дед, и прадед. В Херсонесе довольно своего винограда, мы по всему Понту торгуем вином. Это всё заслуга моих предков! Хороший у нас виноград, получше, чем в иных местах. Хочешь — сарматам продавай, хочешь — сам пей, сколько влезет! Пока наружу не полезет!

— А что же ты, почтеннейший, тогда в Томы перебрался?

Навклер взглянул на Луция с подозрением и тот поспешил уверить его, что задал вопрос из природной любознательности и со всем уважением, и вовсе он не подсыл коварных соперников, выведывающий торговые тайны.

Диокл хмыкнул, но всё же ответил.

— Лет пятнадцать назад доползло до Понта одно помешательство. Все с ума посходили по критскому сладкому пассуму. Сметают его дороже хиосского. Все рынки забиты. По мне так дурь полная, но кем-то хорошо продуманная и умело вброшенная. В общем, на наше херсонесское вино спрос упал. Пришлось перебраться с семейством поближе, плечо сократить. Весь сезон мотаюсь до Халкидики, бывает и до Эвбеи, только к восходу Плеяд добираюсь до родного дома, родителей проведать.

Диоген бросил взгляд в открытый люк в трюм корбиты, где виднелись ряды амфор. Были они довольно пузатыми в нижней части с тупоконечным конусом ножки. Такие ни с чем не спутаешь — критские. И он видел, как их грузили. Носильщики кряхтели от натуги. Полнёхоньки, стало быть.

Он усмехнулся.

— Рискну предположить, что в Томах немногие разбираются в критском пассуме.

Диокл в ответ только улыбнулся и погрозил Диогену пальцем.

— А ты сам чем занимался-то? Ремесло какое знаешь, или больше по философии всякой?

— Я думаю, одна философия мне и осталась, — грустно усмехнулся Диоген, — легионером мне уже не стать, да и мастер из меня теперь никакущий.

«И ремесла я никакого не знаю», — подумал он, не сказав вслух.

— Хотел в Афинах учиться на ритора, в судах выступать, да и это, как видно, не судьба. Буду на досуге размышлять о делах богов и героев. О том, что есть истина. Что ещё мне остаётся?

— И то верно, — задумчиво сказал навклер, — слушай, приятель. Видишь, уже и гавань Истрии видна. Ты меня больше разговорами не отвлекай, ветер не шибко удачный, мы сейчас, чтобы войти, ставить косо будем. Я завсегда кормчему помогаю. А ты хлебни нашего вина. А то непривычного человека при таком ходе крепко замутит. Пелагий гневается, если кто тут с борта в воду блевать вздумает.

«Ставить косо», «плагиаксо» — означает «лавировать», «идти галсами».

Он махнул одному из моряков и тот протянул Диогену кувшин. Луций послушно приложился к горлышку. Вино оказалось довольно крепким, но неплохим. С каким-то привкусом дыма или степных трав.

«Кето» резво приближалась к Истрии. Неужели, его злоключения заканчиваются? Устроив его на судно, Гигин на прощание дал ему тессеру к другим христианам, рассказал, кто сможет помочь в дальнейшем путешествии. Теперь они остановятся в Истрии, а там уже и Томы недалеко. Вот так, из порта в порт, он и вернётся в Македонию.