Когда он открыл глаза, то увидел, что стоит… непонятно на чём. Просто в пустоте. А вокруг, медленно вращаясь, плывут те самые зеркальные осколки. Мириад осколков.

Они уже не ранили, проплывали мимо, будто избегая прикасаться к нему. Отражали свет, источник которого он не смог определить. Их даже, скорее всего, было несколько, этих невидимых белых солнц.

Алатрион пригляделся. В осколках мелькали отражения. Чьи-то лица, фигуры. Своего лица он там не видел.

Он поймал один из них, поднёс к лицу. Странное это было зеркало. Не бронзовое, и не серебряное, а будто стеклянное. Никогда он такого не видел, даже не слышал, что такие бывают. Края очень острые.

Внутри горела застывшая белая молния.

Алатрион отбросил осколок. Тот не упал. Медленно вращаясь, врезался в несколько других, внеся в их неторопливое движение немало хаоса.

Стрикс поймал ещё один. И отшатнулся. В стекле отражался перекрёсток. Тот самый, с гермой, на котором он принуждал Палемона отдать ему Дарсу.

Алатрион обернулся.

Позади стояла тёмная фигура, очевидно женская, судя по силуэту, который не скрадывала одежда. Зеркала обтекали и её.

Что-то в ней угадывалось знакомое.

— Госпожа моя, — склонил голову Алатрион.

Фигура повела рукой, и неведомая сила швырнула стрикса куда-то в сторону, будто убирая с пути досадную помеху.

Он закувыркался по битому стеклу, по какой-то невидимой поверхности. Стиснул зубы, но боли от порезов уже не ощутил, хотя его будто десятки ножей пронзили. Извернулся.

Тёмная фигура явно не смотрела на него. Лицо с неразличимыми чертами обращено в другую сторону. И там, напротив, в хаотичном движении зеркал нарисовалась некая осмысленность. Они будто сгущались, стремились друг к другу, образуя новую фигуру. Несомненно мужскую. Мощную.

А рядом начала формироваться ещё одна, но иначе. Осколки не создавали объём, а склеивались в большое зеркало, из которого на Алатриона смотрела мёртвая голова женщины со змеями вместо волос.

Тёмная фигура рванулась к ней, вытянув руки вперёд, но путь ей преградила собранная из битого стекла статуя атлета. Они закружились в танце, сея чудовищный хаос среди осколков зеркал.

Те пели серебряным звоном, а более никаких звуков в этом странном месте не звучало. Пространство пронзили десятки белых лучей и тут же рассыпались на множество отражений, что породили пляску бесформенных теней, призраков.

В этом стеклянном вихре Алатрион, лежавший непонятно на чём, успевал выхватывать образы, отражения, сначала неясные, но вскоре вполне знакомые — могучая мужская фигура со львиной шкурой на плечах, зубастая голова — будто шлем. Она исчезала, на мгновение оборачиваясь женщиной с копьём и щитом, в невиданном шлеме из кабаньих клыков.

Уже не человекоподобный, но бесформенный сгусток тьмы и зеркальная статуя, с плоским многоугольным щитом, в коем отражалась змееволосая женщина, кружились, будто в стремительной пиррихе танцуя.

Пирриха — древнегреческий воинский танец с оружием, по преданию придуманный Ахиллом, популярный в Спарте.

Алатрион лежал, пронзённый множеством осколков, истекал чёрной кровью, но боли по-прежнему не чувствовал.

Танец всё ускорялся. То был уже вихрь, ураган.

«Пойдём со мной», — произнёс знакомый голос.

— Куда? — недоумённо пробормотал Алатрион.

«Отсюда».

Неведомая сила подхватила стрикса и потащила куда-то прочь. Он будто падал в бездну. Зеркальный вихрь удалялся.

Кувырок, другой, и вот уже нет никаких осколков, как и крови из множества ран.

Здесь есть пол. Алатрион для верности топнул. Похоже, каменный. Он неловко шагнул назад, обо что-то споткнулся и упал. Вернее, сел. На стул.

Где-то сбоку задрожал рыжий огонёк, осветив комнату. И Алатрион обмер — то была его берлога в Александрии, где он жил много лет назад. Много десятков лет назад.

— Публию Нигидию Фигулу — привет, — произнёс знакомый голос, — или предпочитаешь по-гречески, придуманным именем, «сын» не жившего отца? Радуйся, Алатрион, сын Поликсена!

— Луций Сергий… — процедил стрикс.

— А ты говорил — «не будет следующего раза». Публий, дружище! Не представляешь, как я рад тебя видеть! — выступил из тёмного угла Луций Сергий Сил, более известный, как Катилина.

Алатрион снова огляделся по сторонам. Всё верно. Он узнавал детали. Боги, да здесь тот самый беспорядок, как при той, прошлой встрече! Почему он это помнит?

Он посмотрел на Катилину. Тот, поприветствовав Нигидия, вернулся в тёмный угол, вальяжно развалился в кресле. И Публию предложил.

— Ты садись, в ногах правды нет. Давай поболтаем.

— Где мы?

— Уж точно не в Херсонесе.

— В Александрии?

— Нет, это, если хочешь — иллюзия. Просто мне показалось забавным продолжить именно тот старый разговор.

— Тот разговор мы закончили.

— Ничего подобного, просто истекло моё время.

— Сейчас я не совершал возлияний кровью и не призывал тебя, — с нотками раздражённого удивления в голосе проговорил Публий.

— Верно. Но нашу встречу можешь устроить не только ты.

— Кто ещё?

— Наш общий хозяин.

Публий хотел было уточнить, не о Ключнице ли речь, но быстро сообразил, что она тут ни при чём. Н-да. Интересно. Падший не давал о себе знать все эти годы, полностью перепоручив неофита Керастэ.

От неё Публий и узнал это его прозвище — Падший. Как и многие подробности прошлого и нынешнего бытия сего существа, что притязало на эпитет «Несущий свет». Как, кстати, и сама Геката, Лампадофора.

«Какова всё же насмешка… Несущие свет… А поскребёшь немного — нет их темнее».

Царица демонов и Первый Ангел, возомнивший себя ровней Творцу и низвергнутый им с высших сфер на самое дно, в полное ничтожество. А ведь Первый мог бы стать телетархом, Истоком Веры, владыкой Тварного мира. Или Истиной, господином мира Эфирного. Он мог бы стоять вровень с Любовью, Госпожой Утренней Звезды, третьей из великих телетархов, повелительницей Эмпирея, мира Огненного.

Публий знал, что продался с потрохами Ювелиру, величайшему лжецу, но не в его владение. Госпожой души Нигидия стала Змея, Драконица, Геката, а Падший, верно, получил от неё некую услугу. И, скорее всего, давно забыл о том. Если духи, конечно, способны забывать. Но так, или иначе, Публий не считал его своим господином.

Он всё же задал уточняющий вопрос, уже зная, что Луций Сергий его опровергнет:

— Ты говоришь о Ключнице? Едва ли её справедливо звать хозяином. Скорее, хозяйкой. В своих воплощениях она почему-то предпочитает такие, знаешь, чаши спереди. Молочные. У хозяина бы кое-что в другом месте топорщилось.

— Я говорю о Первом, — усмехнулся Катилина.

— Этот сладкоречивый ублюдок — мне не хозяин.

— Договор ты заключал с ним, — заметил Катилина.

— Договор был перекуплен.

Луций Сергий засмеялся.

— Клянусь всеми богами, как же мне это нравится! — воскликнул он, — треплемся, как аргентарии на Форуме!

— Воспоминания нахлынули? — мрачно поинтересовался Нигидий.

— Не без этого.

— А мне как-то насрать, — отметил Нигидий, — выкладывай, лучше, что, вообще, происходит. Куда ты меня выдернул и зачем?

— Мой господин о тебе помнит, Публий. Ты напрасно думаешь, что, соблазняя тебя бессмертием, он всего лишь зарабатывал услугу от Ключницы. Просто она — Сила. Идёт напролом. А Первый, в силу, наверняка известных тебе обстоятельств, ведёт игру тоньше. И в данный момент они даже не попутчики.

— То есть, ты меня просто-напросто похитил? — спросил Нигидий, — прямо у неё из-под носа? Пока она там схватилась… с Гераклом?

— С Гераклом, — кивнул Катилина и заметил, — а восток на тебя интересно повлиял, Публий. Изрядно ты огречился.

— Они не могут убить друг друга, — повторил Нигидий слова, которые ранее говорил Диогену, — никак.